Пастор, Арениус следил за всеми этими непонятными для пего поступками с растерянностью человека, отставшего от своего времени. Он начинал чувствовать к коллективу падших женщин нечто вроде той зависти, какая переворачивает сердце уличному мальчишке, идущему по улице рядом с марширующим под барабан взводом солдат.
— Но скажите же мне, — шепнул он наконец умоляюще, — о чем говорило с арабом это красивое дитя?
— Она спросила, сколько он получит от нашего хозяина и имеется ли между ними письменное условие, — рассеянно ответила Минни, принимая от Сарры исписанную бумажку.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Дикарь из племени тон-куа
Вернувшись из тюрьмы, Пэгги швырнула зонтик в одну сторону, шляпку в другую, перчатки в третью:, а сама кинулась в четвертую, где стоял ее отец, коронный: судья города Ульстера.
У ткнувшись ему в грудь, Пэгги произнесла под счастливым наитием женской логики, обоснованной точь в точь так же, как белый цвет заячьей шкуры в зимнем сезоне:
— Папа, я положительно страдаю за вес!
— Это еще почему? — ворчливо осведомился ульстерский судья.
— Неужто вы не догадываетесь? Я...я страдаю за вас,—(поиски в пространстве и в собственной голове, страдальческая гримаса, взрыв наобум), — …потому, что в Ульстере будут про вас говорить.