— Честное слово, так, — угрюмо вырвалось у самого Боба Друка, сердито, переступившего с ноги на ногу и чуть не столкнувшего точильный камень.
— Но я поступаю иначе, — милостиво прервал — Кенворти: — человеку даны мозги чтоб не шевелить зря руками и ногами!
Я просто пошел в портерную, сел и стал думать. Что говорит логика? Логика говорит: «вое люди подчинены человеческим привычкам», «преступник есть человек», «следовательно, и преступник подчинен человеческим привычкам»!
— Чёрт побери! — завистливо пробормотал Друк, скосив на сторону не только лицо, но и обе кисти О наручниками, вследствие чего стальные браслеты так и прижались к острому ребру точильного камни,
— Слушайте дальше, констэбль! — упоенно вещал Кенворти. — Каковы человеческие привычки, присущие всем людям? Прежде всего кушать и пить. Были бы мы с вами людьми, если бы Мы не кушали и не пили? Нет! Можем ли мы с нами отучиться кушать и пить? Еще раз нет…
(Ж-ж-ж-ж… ш-ш-ш-ш, — жужжал и шипел точильный камень, кушая стальную браслетку.)
— И потому, констэбль, для меня было ясно, что преступник рано утром захочет кушать и пить, и, вследствие закоренелой человеческой привычки пить not утрам кофе, он будет искать место, где ему это кофе дадут. А так как — следите за цепью моих рассуждений, констэбль! — рестораны открываются: не раньше одиннадцати, то преступник вынужден. будет, говорю я, спуститься в портерную и измененным голосом, подняв воротник к лицу, спросить себе кофе!
Здесь и констэбль и Кенворти бросили разом такой пронзительный взгляд на Боба Друка, что несчастный преступник зашатался.
— Сказать по чести, сэр, после этого можно сесть, где сидишь, и не встать! — с восхищением проговорил констэбль. — Все равно, сэр, умнее, чем ваша логика, ни с какой стороны не придумаешь!
Кенворти принял комплимент как заслуженный.