Товарищ Прочный развернул письмо. Поглядел на подпись. Легкая краска бросилась в невозмутимое лицо. Приподняв брови, он медленно, слово за словом, прочитал документ, сложил его и протянул секретарю.
— Здесь есть штемпель и номер представительства Всемирного банка, письмо занесено во входящие ведомости. Спрячьте его тщательно. Этот документ...
Гав-гав-гав-гав! — неистовый, мрачный, почти озлобленный лай потряс воздух. Огромный, нескладный псина с мордой неизлечимого меланхолика кинулся в толпу, дополз, дико колотя по полу обрубком хвоста, до стройных ног циркача, обнюхал их, завизжал, сделал попытку укусить, а потом замер, уткнув в них нос, с видом покорного любовника, ложащегося под башмак.
— Чёртова собака! — сердито вскричал техник Сорроу, вбегая вслед за Небодаром и обрушиваясь на него с хлыстом. — Простите, товарищ Прочный. Мы только что прилетели на «Юнкерсс», и этот пес, вместо того чтобы выслеживать майора Кавендиша, опять побежал, задрав хвост, к мошеннику циркачу! В жизни моей не видел такого постного пса, аллилуйя ты этакий, низкая псятина!
Сконфуженный Боб Друк с чемоданчиком подошел вслед за Сорроу. Стоило ему так возиться с майорскими брюками, если понюшка оказалась никуда не годной! Эге! Это что за знакомая головка?
Между тем циркач сердито нагнулся к неподвижному Небодару и погладил его между ушей.
— Дурень, ты жив! — проворчал он, усмехнувшись. — Это наша, цирковая собака. Он играл роль майора Кавендиша, когда я разыгрывал его жену… Ну да, господа, коли на то пошлю, велите вашему секретарю записывать вое, как оно есть. Дело не хитрое. Что до пса, так он никого не может разыскивать, если почует мой запах.
— Читайте, товарищ Сорроу, и помалкивайте! Выйдет или не выйдет чудо Кавендиша!— а уж этот документ выйдет завтра из печати, да еще ка всех языках, можете быть в этом уверены. Ваше дельце от этого не проиграет. И к тому же, по последним известиям, англичане доживают в Ираке последние дни!
Как бы в ответ на его слова,в открытые окна понеслись резкие, гортанные крики арабов, воинственно провозглашавших свою свободу среди черного и затаенного безмолвия европейского квартала.
Между тем Бен, канатный плясун, кончив диктовать, оглянулся по сторонам и придвинулся ближе к секретарю.