— Садитесь, Мисс, садитесь, сэр,— взволнованно предложил тюремный надзиратель, чувствуя себя антрепренером знаменитого артиста.—Вы еще насмотритесь и не таких штук!
— Пэгги, дитя мое, открой словарь!
Пэгги, краснея, открыла Аткинсона. Пока ее пальчики, дрожа, совершали маршрут от империализма, Ирландии, Индии, Иллирии,
Ирака до идолопоклонства, тимпаны в руках Боба Друка становились вое, слабее, ноги его смущенно подтягивались в тыл, а глаза, по видимому, тоже заинтересовывались словарем или бродившими по страницам хорошенькими пальчиками.
— Читай, — произнес судьи голосом, полным научного интереса.
— «Идол — это предмет для языческого культа, — звонко начала мисс Пэгги. — Идолы бывают разные, от деревянных чурбанов И, чурок и до жестянок от Консервов, вставляемых европейцами в языческих урочищах. Негры племени Гана-Гана поклоняется опрокинутой метле…»
— Стой! — прервал, ее судья, выхватывая у полисмена метлу и водружая eё прямо перед носом Боба Друка,— Гу-гу! Га-на-Га-на! Молись!.
— Но, папа, он совсем не похож на негра! — вступилась мисс Пэгги, сочувственно поглядывая на идолопоклонника, успевшего счистить с носа кашу, и предпочитавшего взгляды, обращенные далеко не в сторону метлы.
— «Австралийцы поклоняются синему цвету, намазанному на жертвеннике…»
— Дай сюда индиго! — провозгласил неутомимый судья и тотчас же вымарал синей краской с пол стены тюремной камеры. — У-a! У-a! Молись, — австралиец! Сосредоточивайся!