Тот, кто был впереди, — высокий, смуглый, с лицом восточного типа, — остановил у порога свою косматую лошадку и соскочил — на землю.
— Люди! Эй! Почтенный сэр! Мартин Андрью!
Он колотил безо всякого состраданья в металлическое распятие, прикрепленное у дверей, но, к его удивлению, в доме была полная тишина, и ни один голос не отозвался. Воздух, даже на порога, был невыносимо душен от роз. Положительно, не начихаешься! Рванув за дверную скобу, косматый человек проник в дом и тотчас же отпрянул в ужасе. Перед ним в неприличном изобилии, напоминая скорей паноптикум, чем мирный приют миссионера, лежали мертвые тела.
Неизвестно, что предпринял бы незнакомец, если б Гуссейн, отчитавший свою гонь от кеосы, не вернулся в эту минуту домой.
— Полковник, — воскликнул он угрюмо, — аллах благослови ваш приезд! Спасите саиба! Спасите их! Девчонка подмешала им дьявольского зелья и удрала прямо в лапы кеосы.
Незнакомец быстро наклонился к неподвижным телам, принюхался к розам и тотчас же схватил лежавшую служанку за голову, приказав Гуссейну взять ее на ноги.
— Розы отравлены. Тащи их во дворик! Покончив, с ними, он побежал внутрь, минуя скромные комнатушки миссионера, споткнулся о распростертое тело отца Беневолента, и добрался наконец до розовой кельи, где на ложе из смятых роз лежал бледный, как смерть, пастор Мартин Андрью. Незнакомец открыл окно, выбросил цветы, расстегнул кожаный пояс пастора, капнул ему на губы из крохотного флакончика.
Жизнь пробежала по желтоватым губам Андрью. Веки дрогнули.
— Эллида, — прошептал он, судорожно двигая пальцами.
Косматый уронил флакон.