* * *
Костя Павлов долго мерил длинными шагами свою комнату, от двери до печки и обратно.
«В чем же беда? Почему ребята так плохо работают? Вот и собрание не помогло. Сегодня опять Глазов заявил: с субботы больше не пущу бригаду. Накладно. И так дорого обходится, а тут еще брак. 2 аварии на протяжении месяца по 350 рублей за каждую. За заработком гонятся ребята. Рвачи. Эх, — усмехнулся — „себестоимость снизим“. А когда с ребятами о норме заговорили, — завопили. Уйдем из бригады. Даешь старые расценки. Прав был Митя, хоть 7 % бы снизить, где мечтать о большем. А ведь можно и больше, факт. Да не с рвачами. Вот Бугрин — этот свой. Подождать велел, мол, добьюсь, что поймут ребята, или… сам приду скажу, распускай бригаду. Но понимают ребята, в чем дело. Все со своей, с „карманной“ точки зрения подходят. Надо разъяснить. Ах, это „разъяснить“ надоело. Говоришь, говоришь. Ясно, что их этим трудно взять. Показать нужно самим. Поговорю с Митей и Шалькой. У нас в трансформаторской сейчас легче стало. Вот уж месяц, как по 30 процентов выгоняем. Увеличим сами себе норму. Вот стариков надо уговорить. Петров пойдет. Ему скажи только. „Товарищи, такой момент“, — усмехнулся Костя, вспомнив любимую позу Петрова, — а других тоже обломаем. Может, этим возьмем. Должны понять, ведь комсомольцы!»
В субботу перед выдачей нарядов в конторке за столом мастера расположился Парфен Сергеевич — артельщик.
Сегодня все говорили полушопотом. Торжественно прислушивались к бряканью костяшек, под проворными пальцами кассира.
— Сергеев!
— Здесь!
— Распишись. Пятьдесят восем семьдесят пять. Так. Заем шесть рублей, газеты рубль двадцать, кооперативный пай три рубля, за «Смычку» тридцать копеек. Сорок восемь двадцать пять.
— Максимов!
— Семьдесят четыре. Заем одиннадцать, газеты рубль шестьдесят. Шестьдесят один сорок.