Рыдания удвоились; это было громадное отчаяние беспомощного, смятенного ребенка. Мишель колебался. Затем, сам вне себя перед этим горем, он встал на колени перед молодой девушкой.
— Сюзанна, моя дорогая крошка, — умолял он, пробуя напрасно отвести руки, которые она прижимала к своему лицу, — вы мне причиняете большое горе. Вот уже два раза, что вы из-за меня плачете. Если я был слишком строг, если я был неправ, простите меня, моя бедная маленькая Занна, я не хочу, чтобы вы плакали…
— Мишель, — сказала она очень тихо, задыхаясь, — вы были очень злой.
— Но я этим очень огорчен, я вам клянусь… не плачьте…
— Мишель, я не кокетка.
— Нет, мое дорогое дитя, нет, нет… это все эти ничтожные глупцы вывели меня из терпения.
— А вы, вы флиртовали с г-жой де Лорж, — продолжала она, все еще не открывая лица.
— Г-жа де Лорж! О! если б вы знали, как она мне безразлична!
— Думаете ли вы, что… Деплан, например, для меня не безразличен?
— Надеюсь, конечно, что да.