Серафим взял лампу и пошел впереди. Я за ним поодаль. Тошка уже спал, когда мы пришли к себе. И вот недавние друзья молча, как враги, разделись, потушили лампу и легли в постели. Все, что было за день, нахлынуло на меня, переплелись, перепутались огорчения и радости. Я пытался разобраться во всем этом и не мог.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Утром встал, посмотрел в окно на скамейку в конце аллеи, вспомнил вчерашнее и впервые за всю свою жизнь почувствовал настоящее счастье. Не то, которое только кажется счастьем, когда оно уже прошло, когда глядишь ему вслед и думаешь с грустью: «Как я был счастлив тогда! И не знал, не заметил…» Нет, не это, а то настоящее счастье, когда всем существом ощущаешь, что ты счастлив сейчас, сейчас, сию минуту, и не только ощущаешь, но и сознаешь это.
Именно так я был счастлив в то утро и чувствовал в себе большую силу. Я мог бы пойти на казнь с радостной песней, и никакие пытки не могли бы вырвать у меня из груди ни одного звука. Людские страдания, обиды и горести мне казались такими ничтожными! Ведь это все шелуха, а суть-то жизни в другом, и она прекрасна. И мне никого, никого не нужно было — ни Серафима, ни Ники.
Весь день я ходил, как в тумане, хотя с виду был совершенно спокоен. Катался на лодке, играл в волейбол, разговаривал с ребятами. Никто и не замечал моего счастья, а оно огнем горело у меня в груди до самого вечера.
А вечером я вдруг очнулся от счастья, как от сладкого сна, и ясно увидел, что все это вздор, что счастье-то мое решительно ни на чем не основано, что я вообразил, выдумал его, что это мечта одна, и вот она рассеялась. И я, как с облаков, упал в какую-то унылую трясину. Этого противного, мерзкого состояния я уже не буду описывать.
И вот, когда я очнулся, мне и другое стало ясно. С Серафимом я не разговаривал весь день. Он меня не замечал, я его не замечал и не думал о нем — не до него мне было.
А вечером я заметил, что с ним происходит что-то неладное. Он балагурил, старался казаться веселым, а на самом-то деле ему совсем не было весело. В парке, когда мы после ужина все сидели на траве под деревом, пели песни, дурачились, рассказывали всякие истории, я перехватил один его взгляд, и мне стало ясно.
«Неужели и он? Ну, конечно, конечно! Да как же это я раньше не сообразил? Он и на Тошку тогда обозлился, и имя-то ему тогда постылым показалось… И, конечно, он вчера рассчитывал на внимание… Он так играл! И уж если кто и достоин был внимания, так это он, конечно. А внимание-то и не было оказано. Даже наоборот. Вот он и вскинулся на меня… Теперь все понятно…»
И я уже не удивился, когда на другой день, после чая, он вдруг появился перед домом в соломенной шляпе Сергея Сеновалыча, с заплечным мешком, в сопровождении группы ребят с сачками и папками для гербариев. Увидев Тошку с аппаратом, он встал в позу с каким-то бандитским, отчаянным видом и крикнул: