Соколов. – Отношение ее к Франции?
Штюрмер. – К Франции самое хорошее отношение. Она может быть была более довольна присоединением Румынии, чем это заслуживает.
Соколов. – А отношения ее к вопросам внутренней русской жизни?
Штюрмер. – Спорадически. Ее, например, возмущало, с точки зрения бедных людей, что повысили таксу на трамвай. Государь мне сказал, что, насколько для бедных рабочих людей, которые ездят, такое повышение не отвечает их средствам, надо сделать все возможное. Я помню, что я вызывал градоначальника и говорил с ним на эту тему. Потом она очень интересовалась снабжением Москвы. В Москве оказалось, что муки совсем нет. Она обратила на это особое внимание.
Соколов. – Теперь отношение ее к Государственной Думе.
Штюрмер. – Я никогда не слыхал ни одного дурного слова.
Соколов. – Вам приходилось беседовать по вопросу о том, что члены Государственной Думы отрицательно относятся к действиям правительства?
Штюрмер. – Она меня сама не поощряла в таких разговорах, потому что все-таки она императрица и все-таки это дела такие, которые касаются государя, и я не заметил, чтобы я находил его мысли в ее словах.
Соколов. – Не только, среди общественного лагеря, но и среди правительственных деятелей были разные течения, одни более благоприятные – народного представительства, другие менее благоприятные. Одни консервативные, другие прогрессивные. Каким течениям, среди государственных деятелей, сочувствовала молодая императрица?
Штюрмер. – Она не то что сочувствовала одним и не сочувствовала другим, ее волновало, когда говорили слишком сильно и делали нападки на правительство. Но не было принципа, которого она бы держалась, правого или левого взгляда, она в это не входила, но, если бывали какие-нибудь выступления, слова слишком резкие, тяжелые, это встречало ее неудовольствие.