Родичев. – Что вы можете свидетельствовать о вашем участии в отношении к румынскому выступлению?
Штюрмер. – Мое участие? – Всей душой был за него, жалел, что долго тянется, вот и все. Между тем, когда оно состоялось, радовался.
Родичев. – Вы всей душой были за выступление? Вы не настаивали на скорейшем осуществлении?
Штюрмер. – Нет, не настаивал, а считал, что было желательно.
Родичев. – Вы не предпринимали каких-нибудь шагов? Не было ли каких-нибудь переговоров с Румынией в этом направлении?
Штюрмер. – Желал, чтобы это произошло, затем мало вмешивался, потому что генеральный штаб, Алексеев, непосредственно сносился. Я просил, чтобы Министерство Иностранных Дел не входило, не вплеталось бы в переговоры начальника штаба Алексеева с нашим посланником в Румынии, т.-е. не с посланником, а с нашим военным агентом, я не помню его фамилии. Военный агент ездил с непосредственным докладом в Ставку к Алексееву. Я ничего не знал, но все время говорил, чтобы не трогали этого дела, потому что, где военные вмешиваются, мы не судьи. Я бы хотел, чтобы у нас был лишний союзник, но ни в какой мере для этого ничего не сделал. Все военные переговоры шли все время между Ставкой и Румынией.
Родичев. – По вопросу о времени выступления и условиях вы принимали или не принимали какие-нибудь шаги? Вы только сочувствовали платонически в качестве министра иностранных дел и затем считали, что это не ваше дело?
Штюрмер. – Надо было содействовать этому делу, чем можно, а условия касались военного ведомства.
Родичев. – Как вы объясняли то обстоятельство, о котором свидетельствовал Милюков, что донесения иностранных послов в Министерство Иностранных Дел делались известными нашим врагам?
Штюрмер. – Я никогда этого не знал.