Наумов. – Ссылки на недостатки снабжения и малую производительность военно-промышленного комитета. Что касается Земского Союза, то в отношении помощи раненым я всегда слышал самые лучшие отзывы.
Ольденбург. – Обсуждался ли вопрос о том, что совещания по обороне и его комиссии относились всегда сочувственно к общественным организациям, а представители правительства часто расходились с членами палаты и другими представителями общественности? Совещание по обороне чрезвычайно тесно с ними соприкасалось, и отношение этого совещания для правительства должно было служить известным мерилом. Этого совершенно не касались?… Между тем и военному министру это было близко известно, потому что он председательствовал на совещании по обороне…
Наумов. – Мне кажется, Поливанов и Шуваев могли бы сказать по этому поводу что-нибудь более ясное и определенное…
Председатель. – Может быть, вы сделаете так: будете перелистывать вашу записную книжку (вы знаете по опыту прошлого вашего показания, что нам интересно) и в конспективном порядке отметите то, что забыли отметить прошлый раз, когда не имели перед собой этой книжки.
Наумов. – Я очень сожалею, что мне так внезапно был поставлен вопрос относительно освещения огромной области: ведь насколько я понял прошлый раз, вас интересовало отношение к Штюрмеру и к темным силам, но в каком смысле: в смысле моего ли личного отношения или объективно, т.-е. поскольку эти темные силы действовали?
Председатель. – Нам интересно было бы выслушать вас и в первом и во втором смысле.
Наумов. – Факт самого назначения Штюрмера произвел чисто ошеломляющее впечатление! Указ об увольнении Горемыкина был 20 января, и назначение Штюрмера последовало 20 же января. 21 января состоялся визит ко мне Штюрмера, который разделил мой взгляд на созыв Государственной Думы. Тут же дальше у меня пометка: «Секретарь мой доложил, что Распутин желает, чтобы я принял его в 5 часов вечера в тот же день. Я отказал, объяснив, что он может явиться ко мне на общий прием»…
Председатель. – Это было в тот же день, что и визит Штюрмера?
Наумов. – У меня значится 21 января. Я попрошу позволения прочесть так, как у меня записано: «объяснив, что он может явиться ко мне в общий прием». – «Обиделся!» – заявляет мне секретарь… Пишу: «Посмотрим… Чем скорей освобожусь, тем лучше!» Дальше следует: «Бедная Россия!» Вот то впечатление, которое произвел на меня этот инцидент… Этот момент мне воочию показал, насколько это сильная фигура!… Вечером, несколько раз я слышал по телефону. «Что вы сделали? Вас, вероятно, скоро из министров попросят!» – «Ну, и отлично, – отвечал я, – чем скорей тем и лучше!» Кто говорил – не знаю, – и женские голоса и мужские… Дальше было интервью с Клячко, представителем печати. Его рассказы о назначении Штюрмера, о желании свалить Игнатьева и меня… У Клячко удивительная осведомленность… На следующий день, 22 января, у меня был общий прием. Масса разных лиц. Явился Распутин. Я вышел в зал и по очереди подходил. Подошел к нему. Теперь доложу свои впечатления, как они кратко обозначены в моей записной книжке: «Отвратительный мужик, делающий круглые глаза. Я в упор на него посмотрел. Он опустил глаза. Я чувствовал, что его поборол… Чувство гадливости. Впечатление я произвел на всех сильное. Все восхваляли мое гражданское мужество – для меня это было отвратительно!…» Затем, дальше: «Совет Министров. Впервые Штюрмер. Иные песни: министры решили созыв Думы бессрочной…» Отмечено: «Моя победа»… Затем получил сведения, что Распутин, после моего приема, поехал в Царское жаловаться. Его сопровождала княгиня Долгорукова на своем автомобиле… Пишу: «Я в восторге, – как после удачной охоты! Штюрмер хотел меня выставить, но запнулся о царское распоряжение… Поживем – увидим. Противно работать при этих условиях!» (Это касается появления Распутина…) В дальнейшем изложении я был бы благодарен, если бы вы сами мне подсказывали: я, может быть, постепенно вспомнил бы и давал бы известные данные…
Председатель. – Сначала воспользуемся вашей книжкой: если бы вы вкратце упомянули все, что у вас заложено? Это будет очень полезно.