Рабочее движение. По поступившим [надо: «поступавшим»] в этот период времени в департамент полиции агентурным сведениям как из заграницы, так и из местных учреждений оказывалось, что пораженческое движение все шире и шире захватывало рабочие круги, чем и объяснялись в большинстве случаев участившиеся забастовки на заводах и фабриках. Но это не всегда было так, в чем я имел возможность убедиться на первых же порах моего вступления в должность. А. Н. Хвостов, как это видно из газет того времени, через несколько дней по вступлении в должность, желая показать, что его слова не расходятся с делом, отправился в Москву для разгрузки железнодорожного узла. Уже на вокзале, при проводах начальник охранного отделения сообщил мне в нескольких словах о том, что в Петрограде несколько заводов стало и что он предполагал бы в эту ночь совершить ликвидацию, на что докладом на имя министра он и испрашивал разрешение в виду значительности числа арестов. Но я просил его воздержаться до той поры, пока я ему не дам своих указаний.
Вступивший в исправление должности министра, товарищ министра Плеве, получивший с министерской почтой этот доклад, взволновался и приехал ко мне на квартиру для переговоров. Но я и ему высказал свое мнение, что эта мера может оказать обратное действие, если выяснится, что причины, питающие забастовку, лежат глубже, и добавил, что я уже дал инструкции начальнику охранного отделения пока не производить арестов. Вместе с тем, ознакомившись с донесением и выслушав подробный личный доклад Глобачева, я высказал ему установленную нами с министром точку зрения на аресты в рабочей среде (о чем я выше докладывал), сообщил о том впечатлении, какое произведет в общественных кругах массовый арест рабочих после только что публично высказанного министром в интервью своего «credo» по рабочему вопросу, и предложил ему усилить наблюдение агентурою на этих заводах и принять меры к тому, чтобы начальник округа, коему донесения в копиях поступали, также воздержался от репрессивных мер давления на рабочую среду. В течение недели ген. Глобачев настаивал на арестах, уменьшая число таковых и указывая на политические причины, питающие забастовку, но я был настойчив, — и забастовка мало-по-малу стихла, когда некоторые из экономических требований были удовлетворены. Такой же точки зрения держался и министр торговли и промышленности кн. Шаховской, который и писал и просил, чтобы его местные органы и министерство торговли и промышленности были осведомляемы в принятии тех или других мер в отношении рабочих и чтобы охранные отделения считалась и с данными, имеющимися у фабричной инспекции. Но в этом вопросе как в Москве (где было военное положение), так и в Петрограде (который считался входящим в район военных действий) необходимо было администрации считаться с решающим словом, принадлежащим начальнику округа. Поэтому и градоначальнику и начальнику охранного отделения, а также и московскому градоначальнику ген. Климовичу было предложено быть в самом тесном контакте с военными властями и кроме того департамент полиции установил связь с штабом начальника округа через полковника Перцова, состоявшего при кн. Туманове и пользовавшегося его особым доверием. Полковник Перцов в то время, в виду того, что ген. Вендорф, с коим кн. Оболенский был в натянутых отношениях, желал уйти в почетные опекуны, выставил свою кандидатуру на должность помощника градоначальника, что ему и министром и мною было обещано.
Тем не менее, неожиданное для органов министерства внутренних дел и чинов фабричной инспекции вмешательство военной администрации все-таки от поры до времени наблюдалось, пока в начале 1916 года оно не вылилось (это было уже в первые дни вступления Б. В. Штюрмера на пост председателя совета министров) в форму крупной забастовки на больших заводах Петрограда под влиянием незаконно изданного распоряжения военной администрацией о применении на одном из заводов, где директором состоял отставной генерал Миллер [надо: «генерал Меллер». Так как в эту пору против ген. Перцова было возбуждено ген. Батюшиным, по поручению ген. Рузского, дознание, то для средостения штаба и департамента по этим делам, по просьбе начальника штаба ген. Тяжельникова, был ему рекомендован прапорщик запаса чиновник особых поручений при департаменте полиции V кл. д. ст. сов. Пешков, работавший до сего в военной цензуре писем.], принципа милитаризации в отношении тех рабочих, которые не встанут на работу. Путем выяснения причин забастовки оказалось, что отставной генерал Миллер, не докладывая ни градоначальнику, ни чинам фабричной инспекции, ни даже первоначально округу, пользуясь своими знакомствами в военном министерстве, провел через последнее требование, предъявленное через начальника округа военными властями к рабочим, стать на работу, с угрозою не подчинившимся сдать обязанных военной службой в солдаты и возвратить их, как солдат, на тот же завод для выполнения тех же работ, кои они несли, под страхом предания суду по законам военного времени.
Эта последняя угроза, не основанная на законе и явно задевавшая интересы рабочих, вызвала сильный протест с их стороны на всех почти заводах, и это движение могло бы вылиться в крупные беспорядки, если бы на него не было обращено в самом же начале особого внимания со стороны правительства. Дело доведено было мною до экстренного заседания совета министров, вниманию которого, в присутствии начальника военного округа, представителя ген. Рузского, ген. Фролова и военного министра Поливанова, мною и кн. Шаховским были доложены причины этого движения и составленный нами подробный проект взаимоотношений властей, имеющих касательство к наблюдению за правильным течением работ на заводах и фабриках, как общая схема для руководства. В общем эти правила сводились к установлению института примирительных камер. [Так в оригинале. (Прим. В.М.)] Совет министров, отменив тут же распоряжение военного начальства, преподал к руководству эти правила [*] .
Аресты в рабочей группе мною были сделаны в начале января 1916 г. К этому времени, по моему требованию, агентура была Глобачевым увеличена; охранному отделению были известны все районные комитеты и местный центр, и так как, по данным отделения, намечалось 9 января крупное выступление рабочих, о чем, между прочим, свидетельствовали и выпущенные к тому времени листки-прокламации, то незадолго до 9 января в три приема, чтобы не дать возможности сорганизоваться районам, были произведены аресты и около 30–40 чел. преданы суду, а об остальных была частью произведена охранная переписка, а к части применены были правила о высылке военными властями. Когда вспыхнули крупные осложнения, вызвавшие длительную забастовку на Николаевском судостроительном заводе, который имел срочные заказы морского ведомства по постройке больших судов для Черноморского флота, то для расследования обстановки забастовки и данных агентуры (на заводе были случаи тайного убийства мастеров) в соответствии с предъявленными мне представителем акционерной компании Кульманом (воспитателем покойного великого князя Олега Константиновича) сведениями от управляющего заводом, — в Николаев был командирован д. с. с. Виссарионов, который, в виду длительности забастовки и некоторых экономических затруднений, чинимых рабочим со стороны заводской администрации, не решился рекомендовать применение каких-либо репрессивных мер, кроме принятой уже администрацией сдачи уволенных рабочих военнообязанных в войсковую часть. В этот же период времени туда же был командирован для проверки причин забастовки и представитель от рабочей группы центрального промышленного комитета (если только память не изменяет, то этот делегат — фамилии его не помню, кажется Шаров, служил в агентуре Глобачева. Тогда были два лица командированы на юг от рабочей группы, и я помню, что ген. Глобачев мне докладывал, что один из них состоит в агентуре. Виссарионов не знал этого во время командировки). После смены морским министром градоначальника [В приморских городах: в Одессе, Николаеве, Севастополе и др. градоначальники обычно назначались из заслуженн. адмиралов по выбору морск. м-ва.], коему было поставлено в вину то, что он не сразу приступил к обращению в войска военнообязанных уволенных рабочих и сдал их в войсковые части местного гарнизона, чем поддерживалась связь между ними и оставшимися на месте рабочими, и вследствие некоторых уступок, рекомендованных мною правлению общества, — забастовка сама прекратилась.
Обращая серьезное внимание на забастовки длительного характера, которые озабочивали совет министров и выясняя причины, их вызвавшие, я старался быть осторожным и потому, что уже с конца 1915 г. рабочая группа центрального промышленного комитета делегировала на места своих агентов, и, таким образом, мероприятия административного свойства находились под контролем, имевшим всегда возможность давать крайней партии Государственной Думы материалы для запросов. Переходя к обрисовке отношений и мероприятий министерства внутренних дел по департаменту полиции к центральному промышленному комитету, я должен заявить, что время моего пребывания на должности товарища министра совпало с первыми шагами деятельности этой общественной организации, к которой отношение большинства членов совета министров того времени было отрицательное с предубеждением и недоверием к ее работам. Здесь были две причины. Первая — это личность председателя комитета А. И. Гучкова, человека, к которому высокие сферы относились с предубеждением со времени его первого публичного выступления в Государственной Думе с разоблачениями о Распутине, и дружба которого с военным министром Поливановым считалась подозрительной, тем более, что и само назначение ген. Поливанова военным министром было уступкой требованиям Думы, ибо, насколько мне известно, он особым доверием не пользовался. Кроме того, с ген. Поливановым, как с хорошим знакомым В. Н. Коковцова, и И. Л. Горемыкин и Б. В. Штюрмер поддерживали лишь чисто официальные отношения, и когда представился случай, то он и я одним докладом Б. В. Штюрмера были уволены от занимаемых должностей за выступление в прессе: я за беседу по делу Ржевского, а он за оглашение в «Речи» своей речи, сказанной в секретном заседании Государственной Думы (это я узнал впоследствии). А вторая причина — это участие рабочих выборных в этой организации и создание ими там впоследствии своей группы.
Тем не менее, выборы должны были состояться, так как, в осуществление закона, А. И. Гучков уже в эту пору приступил к организационным работам. Как в Петрограде, так и Москве, по соглашению с военным окружным начальством, местной администрацией даны были указания быть строго законными, применяя к собраниям требование закона о собраниях. Охранным же отделением было указано, чтобы они направили агентуру в предвыборные ячейки для того, чтобы узнать и выяснить личность намечаемых кандидатов, агитируя против нежелательных, но не принимая никаких мер в отношении той части рабочих, кои стояли на почве отрицания этой организации. Указания были даны министром и мною лично; из Москвы приезжал ген. Климович. Донесения о ходе работ по выборам имеются в департаменте, где и имеется моя переписка по выборам (в первый раз) в Петрограде с А. И. Гучковым. Затем, когда уже конструировался центральный промышленный комитет и образовалась в его составе рабочая группа с делегированием в нее представителей от Государственной Думы по с.-д. партии и от других политических рабочих организаций, то явилось невольное опасение за то, чтобы эта ячейка не послужила в будущем ядром для образования совета рабочих депутатов. Поэтому я предложил ген. Глобачеву завести в этой группе свою агентуру и давать мне самые подробные сведения о ее работе, задачах, заседаниях.
К самому концу 1915 года агентура была поставлена, и в моих руках находились уже доклады, обрисовывающие характер намеченных этой организацией задач будущего и стремление ее играть доминирующую роль в направлении рабочего движения. Поэтому, по докладе А. Н. Хвостовым И. Л. Горемыкину и по переговорам его с министром юстиции, А. А. Хвостовым, в присутствии высших чинов министерства (Бальца, Трегубова и Лядова) и в присутствии незадолго перед тем назначенного после ухода Корсака в сенат прокурором судебной палаты г. Завадского, мною, в присутствии министра А. Н. Хвостова, был сделан подробный доклад об этой группе на основании материалов, имевшихся в департаменте, причем особое внимание мною было уделено секретному журналу группы (не помню № 1 или № 2), где были изложены политические верования и цели, намечаемые ею для работ будущего, дававшие основание, по законам того времени, к возбуждению судебного преследования. После больших дебатов министр юстиции присоединился к мнению Бальца о необходимости повременить с этим до той поры, пока в руках правительства не будет доказательств о пропаганде тех целей, кои намечены группой как путем циркуляров и воззваний, так и путем разъездных агентов. В виду этого было дано циркулярное указание на места розыскным органам наблюдать за местными отражениями в рабочей среде местных отделов комитета и за приезжающими делегатами от рабочей группы центр. промышл. комитета, приближая к ним агентуру, но отнюдь их не арестовывая. В провинции выборы прошли бледно; в некоторых районах, как, напр., в районе фабрик Коновалова, даже выбраны были члены очень умеренного направления.
Заканчиваю этот вопрос указанием на то, что и за председателем комитета было поставлено наблюдение, письма его были подвергнуты перлюстрации, и установлена была телефонная передача [надо: «наблюдение за телефоном»]; но это наблюдение особенного материала в мое время не дало, кроме одной поездки А. И. Гучкова с г. Бурцевым на военном автомобиле (не помню, кажется, в какой-то ресторан на обед), затем наблюдение было прекращено потому, что А. И. Гучков серьезно заболел и выехал в Ялту для лечения, куда никаких телеграмм о нем при мне подполковнику Троцкому не посылалось. Агентура по партии с.-д. была хорошо осведомлена; но слаба была агентура по партии анархистов, в ту пору народившейся в Петрограде, выпустившей одну прокламацию и имевшей за мой период два выступления. Поэтому, по моему предложению, в эту группу Глобачевым была введена агентура, и двумя арестами было задержано 18 человек, а затем уже при ген. Климовиче была третья ликвидация, которая, как он как-то говорил мне, нанесла окончательный удар партии.
При первых моих шагах в должности товарища министра внутренних дел мне пришлось столкнуться с тем анормальным явлением, что зачастую, при наблюдении за приезжающими в гостиницы и меблированные комнаты или за внушавшими подозрение лицами, агентам наружного наблюдения приходилось сталкиваться с агентами контр-разведки; то же замечалось и в вопросе о перлюстрации, то же наблюдалось и в отношении телефонов, а из докладов вице-директора П. М. Руткевича (не имевшего отношения к политическим делам департамента), состоявшего представителем от министерства в комиссии при министерстве торговли и промышленности под председательством д. ст. с. Сибилева (кажется, я не ошибаюсь) по ликвидации предприятий подданных воюющих с нами государств, пришлось убедиться, что на эту очень важную отрасль торгово-промышленного шпионажа было обращено очень мало внимания со стороны органов контр-разведки, а между тем, она имела большое значение, тем более, что относилась к заводам, работавшим на оборону; направление же как председателя комиссии, так и членов министерства торговли и промышленности в отношении применения к этим заводам законных требований было более, чем снисходительное. Чтобы добиться передачи гостиницы Астории (центра приезжавших из заграницы шпионов) в руки военного ведомства, мне пришлось потратить 3 месяца бесплодной переписки (см. дело департамента), и только обращение к Поливанову и личные мои переговоры с кн. Тумановым достигли своей цели. Все это, в связи с обнаружением тайной миссии, которую преследовала М. Васильчикова, присланная с тайными письмами в Петроград, дало мне основание заинтересоваться этим вопросом и выяснить роль и деятельность жандармских офицеров, командированных в распоряжение штабов армий. Оказалось, что, в силу высочайше утвержденной инструкции, они, в период откомандирования, не находились в подчинении ни штаба, ни департамента, не имели опытных руководителей, причем связи с внутренней агентурой не держали, и в этом важном, в особенности во время войны, деле внутреннее освещение страны в этой области было слабо. В виду этого, доложив об этом ген. Поливанову и Беляеву, я комиссионным путем выработал проект изменения инструкции и вместе с объяснительной запиской представил, по поручению А. Н. Хвостова, начальнику штаба верховного главнокомандующего ген. Алексееву лично. Вопрос об изменении закона о ликвидации немецких земель [Закон 2 февр. 1915 г. о ликвид. нем. землевл. был при Хвостове значительно изменен и дополнен правилами 14 дек. того же года в сторону, как расширения площади ликвидируемого землевладения распространением его и на надельные земли, так и увеличения количества лиц, владения которых подлежали ликвидации, включением в их число т. н. «немецких выходцев», т.-е. и русских подданных, предки коих вышли из Германии или Австрии.], согласно личным указаниям А. Н. Хвостова, разрабатывался в департаменте общих дел. Затем роль особого совещания в этот период, в большинстве, свелась к обсуждению дел о лицах, обвиняемых в германофильстве, с применением к ним самых строгих мер высылки на 5 или 3 года в отдаленные сибирские губернии.