В это время А. Н. Хвостов, на основании полученных им сведений от поставленной И. С. Хвостовым около Распутина агентуры, в интересах, как я уже показал, проведения гр. Татищева в министры финансов, начал обнаруживать некоторое беспокойство по поводу близости Мануйлова, но так как, являясь ко мне почти ежедневно с докладами о митрополите, о Распутине и Бурцеве и др., Мануйлов мне не открывал своих планов, то я был в полной уверенности, что, видимо, Мануйлов в чем-либо мешает гр. Татищеву, имея из банковских и газетных источников какие-либо неблагоприятные о гр. Татищеве сведения и предупреждая Распутина о необходимости ему быть осторожным в отношении гр. Татищева; поэтому я даже посвятил Мануйлова в некоторые подробности положения дела гр. Татищева, чтобы он знал о том, что это дело отвечает пожеланиям А. Н. Хвостова, и об этом сообщил А. Н. Хвостову, желая успокоить его.
18.
[Дело Пеца [надо: «Петц»] . Роман Манасевича-Мануйлова. Незаконный арест. Шаткое положение Горемыкина. Кандидатура Щегловитова и свидание его с Распутиным. Политический салон Штюрмера. Кружок Римского-Корсакова. Прохождение Штюрмера в председатели совета министров. Роль Питирима, Мануйлова и Распутина. Борьба Штюрмера с А. Н. Хвостовым. Решение Белецкого предать А. Н. Хвостова и стать на сторону Штюрмера. Размолвка А. Н. Хвостова с Белецким. Назначение Штюрмера и отставка Горемыкина.]
Однажды, по окончании своего очередного доклада, в котором Мануйлов, интригуя против Комиссарова, предостерегал меня от близости к нему и указывал, что Распутин стал недоверчиво относиться к последнему, вследствие неумелого якобы поведения Комиссарова, обнаружившего свою около него роль, Мануйлов попросил меня уделить ему несколько минут для выслушания его личной просьбы, имеющей для него весьма важное значение. Я отнесся недоверчиво к заявлению Мануйлова о Комиссарове, уже не первый раз мне им секретно делаемому, видя в этом одно стремление избежать какого-либо контроля со стороны Комиссарова за его личным поведением около Распутина, тем более, что при встрече с Комиссаровым Мануйлов, несмотря на иногда в шутливом тоне высказываемые ему Комиссаровым в моем присутствии неодобрительные замечания о его поступках, всегда обнаруживал чувство особого к нему расположения. Но вместе с тем я спросил Мануйлова, в чем я ему могу быть полезным.
Тогда Мануйлов в нервном тоне, разрыдавшись, рассказал мне свою личную драму, заключавшуюся в том, что, несмотря на старое чувство привязанности к своей гражданской жене г-же Даринговской, о которой Комиссаров отзывался с полным уважением как о женщине тактичной, умной и любящей Мануйлова, в чем и я убедился впоследствии, познакомившись с нею поближе во время предварительного содержания Мануйлова под стражей по делу И. С. Хвостова, он, Мануйлов, сердечно увлечен артисткой Лерма и имеет основание бояться, что завязавшееся на почве уроков верховой езды знакомство Лерма с берейтором Пецом [надо: «Петцем»] может перейти со стороны Лерма в чувство любви к Пецу [надо: «Петцу»], что нанесет глубокую сердечную ему, Мануйлову, рану; поэтому он, Мануйлов, просил меня, во имя моего расположения к нему и его всегдашней преданности мне и интересам даваемых ему поручений, спасти его путем временного отдаления Пеца [надо: «Петца»] от Лермы. Когда же я Мануйлову указал, что не могу же, как бы я ни желал быть ему полезным, принять репрессивные меры к лицу, не дающему мне законных к тому поводов, то на это Мануйлов мне охарактеризовал Пеца [надо: «Петца»] не только как человека порочного с нравственной стороны, но и как состоящего под особым наблюдением следственной комиссии ген. Батюшина, имеющей веское основание подозревать Пеца [надо: «Петца»] в сбыте лошадей воюющей с нами державе, транспортируя их через Швецию. Тогда я спросил Мануйлова, откуда он имеет эти данные, и на это мне Мануйлов ответил, что в последнее время ему удалось оказать безвозмездно ряд ценных услуг комиссии Батюшина, вследствие близости к члену этой комиссии, сотруднику газеты «Новое Время» полк. Резанову, благодаря чему и получил эти сведения о Пеце [надо: «Петце»] из дел комиссии, но так как он не настолько еще вошел в доверие ген. Батюшина, чтобы обратиться к нему с этой своей личной просьбой, то и просит меня хотя бы временно арестовать Пеца [надо: «Петца»], пока вопрос о нем не будет решен комиссией ген. Батюшина, или выслать Пеца [надо: «Петца»] из Петрограда в отдаленные места мерами администрации, к чему всегда, в таких случаях, прибегал покойный министр Плеве, при котором он, Мануйлов, состоял.
Не дав Мануйлову на этот раз категорического ответа, я ему сказал, что я должен прежде, чем прийти к тому или другому решению, собрать о Пеце [надо: «Петце»] сведения. Когда я об этой просьбе Мануйлова доложил А. Н. Хвостову, то он увидел в этом деле ту цель, посредством которой можно держать Мануйлова все время на поводу для исполнения своих желаний и, одобрив мое решение собрать о Пеце [надо: «Петце»] сведения, поручил мне, в случае, если сведения подтвердятся, подвергнуть Пеца [надо: «Петца»] временному задержанию. Вызвав полк. Глобачева, я дал ему соответствующее указание, а когда он представил мне справку о том, что Пец [надо: «Петц»] подозревается в тайном сбыте лошадей неприятельской державе, то я предложил Глобачеву подвергнуть Пеца [надо: «Петца»] временному задержанию и произвести проверочное о нем дознание. Мануйлов меня горячо поблагодарил и сказал, что этой услуги он никогда не забудет.
Через некоторое в скорости время полк. Глобачев лично мне доложил, что тщательно произведенное им негласное расследование не подтвердило данных первоначально представленной им справки, что семья Пеца [надо: «Петца»] также ни в чем не замечена, отец его служит в одном из сибирских торговых обществ, во главе которого стоял бывший начальник петроградской сыскной полиции Филиппов, давший хороший о нем отзыв, что сын Пеца [надо: «Петца»] освобожден от отбытия воинской повинности в рядах войск, как состоящий (если не ошибаюсь) на службе в Пскове в одном из учреждений, работающих на оборону, и что все обвинение Пеца [надо: «Петца»], судя по его, Глобачева, данным, покоится на чувстве мести, на почве ревности со стороны Мануйлова к Борису Пецу [надо: «Петцу»], действительно занимавшемуся ранее ремеслом берейтора, имеющему и теперь еще в Финляндии верховых лошадей, и на этой почве познакомившемуся с г-жей Лерма, в которую Мануйлов влюблен. В виду этого Глобачев, испрашивая моих дальнейших указаний, за окончанием законного срока, дающего ему право содержать Пеца [надо: «Петца»] под предварительным арестом, высказал свое заключение о необходимости его освободить. Отложив решение этого вопроса до доклада министру, о чем я заявил Глобачеву, я, при свидании с А. Н. Хвостовым, передал ему сущность доклада Глобачева о деле Пеца [надо: «Петца»], и он мне сказал, что надо пока помучить Мануйлова, заявив ему, что, при таких обстоятельствах дела, мы не можем далее держать Пеца [надо: «Петца»], и только после того, когда он проникнется сознанием важности оказываемой ему нами помощи, согласиться на исполнение его просьбы, потребовав от него безусловного служения нашим интересам; что же касается Пеца [надо: «Петца»], то в виду его частых выездов из мест служения в Петроград и продолжения им своих в Финляндии занятий, дающих основание к подозрению его в уклонении от воинской повинности, то путем зачисления в упомянутую выше организацию можно будет впоследствии возбудить по этому поводу переписку.
Мануйлова я, действительно, несколько дней настолько держал в неизвестности относительно исполнения его просьбы и в сомнении в том, что он недостаточно оценивает просимую им жертву с моей стороны, что он несколько раз, лично заходя ко мне, рыдая, просил меня успокоить его, а затем написал мне три письма с подчеркиванием его вечной признательности мне в случае исполнения этой его просьбы. Передав об этом А. Н. Хвостову, я Мануйлову дал обещание продлить арест Пеца [надо: «Петца»], и в виду этого лично, по приказанию министра, отдал распоряжение Глобачеву, чтобы он продлил содержание Пеца [надо: «Петца»] под арестом, указав ему, что этим путем как я, так и А. Н. Хвостов желаем привести Мануйлова, крепко пустившего корни около Распутина, в свое подчинение.
Хотя Глобачев и подчинился этому распоряжению, но по книгам зачислил этого арестанта содержащимся по моему распоряжению, на что я лично потом, получивши от Кафафова для проверки реестр заключенных, указал Глобачеву, как на допущенную им неточность, оттенив, что Пец [надо: «Петц»] должен считаться «за министром», ибо это его распоряжение. Потом Глобачев мне несколько раз в очередном докладе намекал на необходимость ликвидации этого дела, желая, видимо, избавить меня от возможных осложнений. Затем, когда ко мне пришел на прием отец Пеца [надо: «Петца»] с прошением об освобождении сына, то в первый раз я ему заявил, что против его сына тяготеют серьезные улики, которые меня вынуждают до окончания расследования держать под арестом его сына. Но впоследствии, когда Пец [надо: «Петц»], узнав, по всей вероятности, при посредстве Филиппова, о результатах расследования, подал мне прошение с обвинением Мануйлова в возведении клеветы, порочащей честь его сына, а затем утром ко мне на квартиру пришли две сестры Пеца [надо: «Петца»], нервно взволнованные, с просьбой за брата, то вид чужого горя меня образумил, и я, не докладывая А. Н. Хвостову, вызвав Мануйлова, ему откровенно заявил, что далее я отказываюсь ему в этом деле оказывать какое-либо содействие, и отдал Глобачеву распоряжение об освобождении Пеца [надо: «Петца»]; пришедшему же ко мне отцу его посоветовал, в интересах его сына, чтобы последний немедленно выехал в Псков и не ездил бы в Финляндию, так как боялся, что Мануйлов, узнав о его пребывании в Петрограде или Финляндии, где Лерма жила на даче, снова возбудит, но уже не через меня, а через комиссию ген. Батюшина, вопрос о Пеце [надо: «Петце»].
Впоследствии, когда я уже ушел, а Мануйлов был арестован ген. Климовичем, последний мне передавал, что отец Пеца [надо: «Петца»] подавал на меня, в связи с Мануйловым, жалобу в ставку по делу незаконного ареста его сына, но при этом Климович добавил, желая успокоить меня, что департамент полиции, на основании имеющегося в делах департамента материала, дал отзыв, устраняющий мою ответственность. Я поблагодарил Климовича, но в подробности этого дела не посвятил его, хотя Климович, со слов ген. Глобачева, своего старого сослуживца и товарища по кадетскому корпусу, видимо, знал суть дела. Ген. Климовичу я только объяснил, что подобного рода сведения о сбыте лошадей воюющим с нами державам в мое время в департаменте и в генеральном штабе были и указал ему на переписку департамента полиции с воронежским губернатором по этому поводу, и что в силу этого, когда такое подозрение было взведено на Бориса Пеца [надо: «Петца»], я имел основание до проверки арестовать последнего. В этой же версии, но не более, я сообщил, когда приходил к А. А. Маркову [надо: «Макарову»], в частной беседе спросившему меня про это дело, при одном из моих визитов к нему по делу ген. Сухомлинова и Мануйлова, согласно поручения А. А. Вырубовой и просьбе Распутина. Затем о деле Пеца [надо: «Петца»], в тот же период времени ареста Мануйлова, мне передавал ген. Секретев с добавлением, что оно ликвидировано. Из его рассказа я узнал, что уже впоследствии, после моего ухода, возникло обвинение по жалобе отца Пеца [надо: «Петца»] в ставку не только на меня, но и на Халютина, одного из офицеров автомобильной роты, где уже Пец [надо: «Петц»] отбывал воинскую повинность, устроенный туда, как мне потом передавала Лерма, приходившая ко мне в период ареста Мануйлова, с просьбами о содействии к его освобождению, самим же Мануйловым, добившимся взятия Пеца [надо: «Петца»] на военную службу, а затем с ним, по просьбе семьи Пеца [надо: «Петца»], примирившимся, а потом снова под влиянием ни на чем, по словам Лерма, не основанной ревности, начавшим, при посредстве упомянутого выше хорошо с ним знакомого офицера, мстить Пецу [надо: «Петцу»] путем стеснения его свободы.