Маклаков. — Раз у вас имеется этот документ, я должен сказать: мне очень горько, больно и даже стыдно перед вами, что я сказал, что у меня ничего нет. Я думаю, вы поймете — почему. Все, что меня касается, я скажу и возьму на себя всю ответственность, но человека, от которого я столько добра видел, мне бы хотелось держать в стороне. Раз вы теперь знаете, мне нечего говорить, кроме того, что это так и есть, но позвольте сказать, что было после этого, — это никогда не было осуществлено. Если вы допросите всех бывших членов совета министров, они вам скажут, что я этого вопроса не представлял в совет министров. Я государю сказал, что этот вопрос задел бы очень многих, и это было бы очень понятное с их точки зрения недовольство. Уже по тому, как они к этому отнеслись, я видел, что нечего поднимать второй вопрос. Такого рода поручение — как будто повеление, но я этого не сделал, и этот вопрос не поднимался в совете министров. Об этом письме ни одна душа в совете министров не знала, никто не знал.
Председатель. — Когда мы допрашивали вас в прошлый раз, в нашем распоряжении не было этого письма; иначе я бы вам сказал.
Маклаков. — Мне очень стыдно.
Председатель. — Вы правы, когда говорите, что если бы вы — я употребляю грубое выражение — сунулись в совет министров, то тогда ваши товарищи по совету министров, вероятно, стали бы вам перечить по целому ряду соображений, может быть, отчасти, из личной ревности. Но вы понимаете, что, вопреки тому, что написано в этом письме, вы-то знали и знаете, что у нас — конституционный образ правления, и вы понимаете, что получается. Конституционный министр, ответственный перед законом, вызывает безответственного главу верховной власти на действия, которые являются нарушением основных законов; значит, вы повторяете ошибку блаженной памяти Столыпина с его июньским законом, на издание которого он испросил подпись главы верховной власти и который является актом революционным.
Маклаков. — Это совершенно неожиданный вывод из того, что я писал. От роспуска Думы даже дороги нет к тому, чтобы изменить состав основных законов. Здесь даже связи нет.
Председатель. — Может быть, в тот момент это письмо было для вас неожиданным концом, но оно, собственно говоря, было продолжением, результатом вашего образа действий. Министр не считается с Думой и государственным советом, он витает в облаках. Результатом являются такие акты.
Маклаков. — Акты не были результатом.
Председатель. — Ну, такие рескрипты, такие мысли, требование реализации этих мыслей.
Маклаков. — Это не требование было, потому что в следующий доклад это ушло совсем, испарилось без всякого следа. Уверяю вас, что в голове у государя — самое трудное, что можно было сделать, это подойти к этому.
Председатель. — Тем не менее, вы подошли; то, что трудно, стало легким. Вы понимаете психологию вашего письма? Оно подходит к этому вопросу. Логически вы остаетесь в пределах чрезвычайной охраны, а психологически это теснейшим образом связано.