Протопопов. — Кто этому верил, что он изменник, кто это знал?
Председатель. — Этому верила страна, но не верили министры.
Протопопов. — Тогда надо было перевести это дело на деловую почву. Теперь я понимаю, что после того, как я написал несколько страниц про Штюрмера, можно подумать, что я желаю Штюрмера поддержать или прикрыть. Это то, в чем меня винит Степанов;[75] но только это неправда, это несправедливость, я Штюрмера за изменника не считал, и мне это в голову не приходило.
Председатель. — Но вы считали его близким к германофильским течениям?
Протопопов. — Он был более русский, чем всякий русский. Он, если можно так выразиться, на дыбах ходил.
Председатель. — Но вы считали его близким к германофильским течениям?
Протопопов. — Нет, не считал. Я считал его крайним правым, человеком, который любит нажиться и хочет доказать, что он русский, и старательно это доказывает. Вот то впечатление, которое он производил в кругах министерских и на тех, с кем он встречался.
Председатель. — Я прочту перечень сведений, и вы скажете, какое это имело отношение к войне, перечень тех сведений, которые, в ваше министерство, были запрещены к печатанию, путем непосредственного обращения к военной цензуре или через Хабалова, или через Плеве, или через Адабаша.
Протопопов. — Плеве был самостоятелен.
Председатель. — Но это его побуждало действовать в известном смысле.