— Ишь вѣдь какъ умаялся, бѣдняжка!.. Ардальоша, — шопотомъ проговорила она, дотрогиваясь до его плеча. — Дай я сапожки съ тебя сниму. Ножки затекутъ въ сапожкахъ-то.
Полупроснувшись, Ардальонъ далъ матери раздѣть себя и заснулъ снова.
— Христосъ съ тобою, родной мой, цвѣтикъ нѣжный. — шептала мать и тихо опустилась на колѣни передъ образами. — Долго продолжалась ея неслышная молитва, и только иногда слышался едва внятный шопотъ:
— Брысь! Охъ, ужъ эта кошка… И вѣчно начнетъ по ночамъ бродить! Васька, Васька, брысь!..
Потомъ снова бѣдная капитанша невнятно шевелила губами и клала земные поклоны.
— А вѣдь образокъ-то надо почистить, ишь какъ закоптился, — еще разъ внятно прошептала она среди безмолвной молитвы и, наконецъ, вздыхая и охая, съ озабоченнымъ лицомъ начала укладываться въ постель, словно соверша трудную, мучительную работу.
— Косточки-то всѣ болятъ, маслицомъ, что ли, потереть! — шамшила она. — Клопъ, кажется, прости Господи! У Ардадьоши надо будетъ диванчикъ-то посмотрѣть, да-а… — разсуждая такимъ образомъ, засыпала капитанша.
На слѣдующій день, во время урока, Варя посмѣялась Порфирію насчетъ его бѣгства.
— Мнѣ поцѣловать васъ вдругъ захотѣлось, — хмурясь отвѣтилъ онъ едва слышнымъ голосомъ.
— Ну, и поцѣловали бы, если захотѣлось, — засмѣялась она шутливо.