— Нѣтъ, батенька, продолжалъ онъ, — вы благодарите еще Бога, что княгиня Марья Всеволодовна рано глаза открыла Олимпіадѣ Платоновнѣ на счетъ вашего положенія, а то бы вы тутъ мохомъ обросли въ Сансуси-то этомъ самомъ! Тоже хорошую воспитательную систему придумали: увезли дѣтей на необитаемый островъ, стали ихъ поить, кормить да холить, начали ихъ это всего оберегать да ублажать… Да этакъ только индюшекъ воспитать можно и то потому, что ихъ на убой готовятъ… А дѣти-то должны силами да выносливостью запастись, чтобы не подставлять головы подобно цыплятамъ подъ ножъ перваго попавшагося повара…
Евгеній улыбнулся. Онъ понялъ, что Петръ Ивановичъ опять сердится на себя за боязнь передъ будущимъ, за тоску о прошедшемъ мирномъ житьѣ, однимъ словомъ, за «сантименты», какъ обыкновенно выражался въ подобныхъ случаяхъ самъ Петръ Ивановичъ.
Но какъ ни храбрился Петръ Ивановичъ, а «подлая трусость» давала себя чувствовать на каждомъ шагу, тоска росла все сильнѣе и сильнѣе, неизвѣстность будущаго пугала все болѣе и болѣе. Петръ Ивановичъ ругалъ себя за «тряпичность натуры», называлъ себя «обабившимся байбакомъ», стыдилъ даже себя тѣмъ, что «только кошкѣ пристало такъ привыкать къ мѣсту, но отъ тяжелаго чувства отдѣлаться не могъ, видя приготовленія къ отъѣзду, слыша постоянные вздохи женщинъ о „покидаемомъ гнѣздышкѣ“, видя задумчивое, невеселое лицо Евгенія.
— А ужь и унынія-же мы на себя столько напустили, что страсть! пробовалъ онъ, шутя, замѣтить Олимпіадѣ Платоновнѣ.
— Что-жь, здѣсь еще это можно, осудить некому, отвѣтила Олимпіада Платоновна. — А вотъ въ Петербургъ пріѣдемъ, такъ тамъ такія маски равнодушія надѣнемъ, что изъ-подъ нихъ никакое чувство не проглянетъ… Тамъ, голубчикъ, люди родную мать хоронятъ да стараются потише плакать, чтобы не показаться неприличными, ну, а здѣсь… здѣсь даже и голосить можно…
— Эхъ, проговорилъ Петръ Ивановичъ, махнувъ рукой, — нынче сколько разъ ни начинай за здравіе, а все сведешь за упокой!..
Съ тѣхъ поръ какъ начались сборы къ отъѣзду, Олимпіада Платоновна все болѣе и болѣе недружелюбно относилась къ Петербургу. Онъ страшилъ ее болѣе, чѣмъ кого-нибудь изъ ея кружка. Она понимала необходимость ѣхать въ столицу, ввести дѣтей въ кругъ ихъ родственниковъ, закончить ихъ образованіе, поставить ихъ на твердую почву, но въ тоже время она сознавала вполнѣ и то, что у этихъ дѣтей есть мать, живущая въ Петербургѣ, и отецъ, могущій пріѣхать въ Петербургъ, — и это страшило ее. Оставятъ-ли эти люди въ покоѣ своихъ дѣтей, не напомнятъ-ли они какъ-нибудь о себѣ этимъ дѣтямъ, что будутъ отвѣчать эти дѣти, если ихъ спросятъ, отчего ихъ бросили родители, или если имъ разскажутъ о какихъ-нибудь продѣлкахъ этихъ родителей? Бросить дѣтей родителямъ было легко. Но не такъ легко уничтожить всякую связь между родителями и дѣтьми. Попробуйте представить кому-нибудь молодого человѣка и сказать, что это сынъ извѣстнаго вора, извѣстнаго сыщика, извѣстнаго разбойника, извѣстнаго палача, — и вы увидите, съ какимъ недовѣріемъ взглянутъ на этого юношу. Вѣдь кто его знаетъ, можетъ быть, и онъ многое унаслѣдовалъ отъ своего родителя, можетъ быть, и это яблоко недалеко укатилось отъ яблони… „Положимъ, дѣти не могутъ отвѣчать за родителей, но все же нельзя особенно довѣрять молодымъ отпрыскамъ гнилыхъ корней“… Такъ всегда разсуждаютъ люди… Олимпіада Платоновна сознавала это отлично, не даромъ же она вращалась десятки лѣтъ именно въ той средѣ, гдѣ существуетъ болѣе всего осторожности и предубѣжденій въ отношеніяхъ къ ближнимъ. Какія-то зловѣщія предчувствія наполняли душу старухи и не разъ, тяжело вздыхая, повторяла она мысленно при видѣ Ольги и Евгенія:
— Бѣдныя, бѣдныя дѣти, что-то васъ ждетъ впереди?
VI
— Займите своихъ милыхъ гостей! Покажите имъ свои книги, свой театръ маріонетокъ!