— Вы совсѣмъ не то думаете, Петръ Ивановичъ, что говорите, тихо, но твердо проговорилъ Евгеній, принимая прежнее положеніе.
Петръ Ивановичъ сталъ что-то насвистывать. Наступило тяжелое молчаніе. Евгеній заговорилъ первый. Но онъ говорилъ такимъ тономъ, какъ будто не обращался ни къ кому постороннему и уяснялъ вслухъ самому себѣ извѣстное положеніе.
— Хуже всего то, что я о нихъ ничего не знаю. Кого ни спросишь о нихъ, всѣ или отмолчаться стараются, или солгутъ что-нибудь. Почему они такъ вдругъ уѣхали, почему бросили насъ, почему даже не пишутъ намъ, — ничего не знаю. Гдѣ они, какъ живутъ, — отвѣта ни отъ кого не добьешься. Вотъ теперь поѣдемъ въ Петербургъ, — увидимъ-ли мы ихъ, возьмутъ-ли они насъ опять къ себѣ?
— И не увидите вы ихъ, и не возьмутъ они васъ къ себѣ, потому что тоже не особенная радость съ вами имъ возиться, отвѣтилъ Петръ Ивановичъ сердито. — По пусту вы только ворошите эти вопросы. Брали-бы примѣръ съ сестры, она, я думаю, и имена-то забыла вашихъ фатера и мутерши.
— Оля — ребенокъ! отвѣтилъ Евгеній!
— А вы — мужъ, убѣленный сѣдинами, что-ли? Слава Богу, только двумя годочками съ небольшимъ старше ее.
— Такъ-то такъ, да вонъ ей и теперь еще миссъ Ольдкопъ читаетъ «про неряшливаго мальчика и про чистоплотную дѣвочку», а она слушаетъ, замѣтилъ Евгеній.
Собесѣдники смолкли. Имъ было не по себѣ. Нѣсколько разъ они пробовали обмѣниваться фразами о тѣхъ или другихъ предметахъ, но разговоръ тотчасъ-же падалъ и обрывался. У обоихъ въ головѣ вертѣлся одинъ вопросъ, что ждетъ ихъ впереди. Оба они не могли дать отвѣта на этотъ вопросъ, не зная, какъ распорядится судьба ихъ участью. Куда отдадутъ Евгенія? Останется-ли и въ Петербургѣ Петръ Ивановичъ при мальчикѣ? Придется-ли Петру Ивановичу искать новое мѣсто? Поступитъ-ли Евгеній куда-нибудь на полный пансіонъ или будетъ только ходить въ какое-нибудь училище? Всѣ эти вопросы тяготили ученика и учителя.
— Да, да, байбаками мы совсѣмъ сдѣлались! вдругъ проговорилъ Петръ Ивановичъ, потянувшись и поднимаясь съ мѣста. — Ужь это натура у человѣка такая подлая: дай ему пожить годика два въ холѣ да въ довольствѣ, не думая о томъ, гдѣ онъ завтра чего-нибудь пожрать добудетъ;- и раскиснетъ сейчасъ человѣкъ, и страхи у него сейчасъ явятся, если въ перспективѣ онъ не видитъ готоваго угла и съ периною, и съ явствами, и со всякими благодатями!
Онъ поднялся съ мѣста.