— Женя; Женя, что съ тобою? испуганно спросила княжна, наклоняясь къ мальчику.
Онъ вдругъ поднялся съ мѣста, вытянулся во весь ростъ, быстро вытеръ слезы и раздражительнымъ, настойчивымъ тономъ проговорилъ ей:
— Вы должны мнѣ, наконецъ, сказать, гдѣ мои отецъ и мать! Пора-же перестать лгать.
Олимпіада Платоновна взглянула на него растеряннымъ взглядомъ, смущенная этимъ непривычнымъ для нея рѣзкимъ, строптивымъ тономъ.
— Я хочу знать!.. Мнѣ надо знать!.. Меня спрашиваютъ, а я не знаю… ничего не знаю, гдѣ они, почему не пишутъ, почему не берутъ насъ… Надо мной смѣяться будутъ… Мнѣ стыдно… мнѣ тяжело… а вы все молчите… не правду говорите… Такъ нельзя!.. Такъ нельзя!.. Еще будутъ спрашивать… что я отвѣчать буду?…
Эти фразы быстро слетали съ языка Евгенія и голосъ его изъ рѣзкаго и строптиваго снова мало-по-малу перешелъ въ рыдающій тонъ. Слезы опять хлынули изъ глазъ мальчика и губы его, вздрагивая, уже едва шептали теперь отрывисто фразы:
— Я-же не дурачекъ… не маленькій… не маленькій!.. Зачѣмъ меня обманывать!..
Княжна, растерянная, испуганная, страдающая за своего любимца, ласкала и успокоивала его, какъ умѣла, не находя словъ, не сознавая, что нужно сказать.
— Полно, полно, успокойся!.. Ну, перестань… Я все скажу, все… Ахъ, да не плачь-же, не плачь! шептала она, теряя голову.
— О, j'ai le coeur gros! дѣтски наивнымъ тономъ тихо произнесъ онъ, мало-по-малу успокоиваясь отъ ея ласкъ, припавъ къ ней головой и цѣлуя ея руки.