— Ты, Софья, ничего не замѣчаешь въ Евгеніи? спрашивала старуха у своей вѣрной наперстницы.
— Ничего, а что? проговорила Софья.
— Странный онъ какой-то у насъ, точно у него тайны какія есть… Никогда ничего не говоритъ, что въ пансіонѣ дѣлается, что его удивитъ или обрадуетъ среди дѣтей княгини Марьи Всеволодовны, не похвалитъ никого изъ учителей или не пожалуется на нихъ… Холодность это, что-ли?.. Онъ вѣдь, кажется, не тупъ…
— Женичка-то тупъ? воскликнула Софья. — Да чего это вы не выдумаете, право!.. Онъ-то тупъ!.. Да онъ все понимаетъ, все чувствуетъ!.. Тупъ!.. Да развѣ тупые-то такъ любятъ, какъ онъ?.. Вы вотъ только брови нахмурите, такъ онъ уже сейчасъ: «ma tante, что съ вами, милая?..» Да что вы!.. Мнѣ, мнѣ стоитъ нахмуриться, такъ онъ и меня распрашиваетъ сейчасъ: «что съ тобой, Софочка, здорова-ли ты, не случилось-ли чего?»
У Софьи даже голосъ дрожалъ отъ волненія.
— Ахъ, да что ты мнѣ разсказываешь, точно я его меньше тебя знаю и люблю! разсердилась Олимпіада Платоновна. — Вотъ тоже дура, дура, нашла за кого и передъ кѣмъ заступаться!..
— Да какъ-же не заступаться, если говорите: онъ, кажется, не тупъ! въ свою очередь загорячилась Софья. — Ужь такъ-бы прямо дуракомъ и назвали!.. Еще-бы лучше было!.. Слушать-то, право, обидно… А что онъ не говоритъ ничего вамъ, такъ, вѣрно, радости-то немного въ этихъ разговорахъ!
Олимпіада Платоновна быстро обернулась лицомъ къ Софьѣ.
— Ты что-нибудь знаешь? Онъ тебѣ, вѣрно, говорилъ что-нибудь? спросила она, глядя пристально на Софью и какъ-бы боясь, чтобы та не схитрила, не уклонилась отъ прямого отвѣта.
— Ничего я не знаю, рѣзко отвѣтила Софья. — Петръ Ивановичъ, тотъ вотъ, вѣрно, что-нибудь знаетъ, потому подолгу они между собой бесѣдуютъ…