— Его совсѣмъ не видать. Ты рѣдко его присылаешь къ намъ. Онъ совсѣмъ дикаремъ ростетъ, сказала княгиня, — Я никакъ не думала, что онъ такъ мало разовьется за зиму…
— Уроки у него…
— Ахъ и у моихъ дѣтей уроки! Но Матросовъ вовсе не мучаетъ дѣтей уроками. Мои Платонъ и Валерьянъ все это кончаютъ такъ быстро. Вѣрно, Женя немного тупъ и ему трудно достается подготовка уроковъ. Не худо-бы, чтобы онъ пріѣзжалъ къ намъ подготовляться къ класамъ подъ руководствомъ monsieur Michaud. Monsieur Michaud будетъ такъ любезенъ, что поможетъ и ему…
— Хорошо, я скажу Евгенію, отвѣтила Олимпіада Платоновна.
— Можетъ быть, дѣйствительно ему трудно учиться одному, сказала Марья Всеволодовна, — и притомъ это будетъ ему полезно въ нравственномъ отношеніи, а то… Я, право, боюсь, что онъ у тебя выростетъ немного черствымъ человѣкомъ. Онъ все одинъ и одинъ, сторонится отъ дѣтей. У него, кажется, нѣтъ еще ни одного друга въ пансіонѣ?..
— Право, не знаю… Онъ не любитъ какъ-то говорить о пансіонѣ…
— Ну да, онъ скрытенъ. Это понятно. Ребенокъ, ростущій въ одиночествѣ, всегда склоненъ къ скрытности. Противъ этого надо бороться. Онъ долженъ быть откровеннымъ. Открытый, прямой характеръ — первое достоинство ребенка.
Княгиня говорила уже не разъ втеченіи зимы и говорила подолгу на эту тему и Олимпіада Платоновна невольно впадала въ раздумье. Да, не разъ уже она слышала отъ княгини Марьи Всеволодовны о дикости, о несообщительности, о скрытности Евгенія. Это-же говорила и кузина Евгенія, Мари Хрюмина, ненавидѣвшая въ душѣ Евгенія и открывавшая ему при теткѣ объятія, отъ которыхъ Евгеній сторонился какъ-то неловко и пугливо, точно его хотѣли задушить въ этихъ объятіяхъ. Даже благородная дама Перцова ухитрилась какъ-то замѣтить при княжнѣ Олимпіадѣ Платоновнѣ Евгенію, что онъ «словно бѣгаетъ отъ нея и взглянуть на себя не дастъ, полюбоваться собою не позволитъ».
— Я вѣдь не кусаюсь, ангелочекъ мой, не пугало я какое-нибудь, прибавляла благородная дама. — Или, можетъ быть, вы гнушаетесь мной? Такъ это не хорошо!
Но даже и безъ этихъ намековъ на дикость, непривѣтливость и скрытность Евгенія, сама Олимпіада Платоновна все болѣе и болѣе убѣждалась, что Евгеній какъ-бы чуждается людей, старается уединяться и очень рѣдко отвѣчаетъ привѣтливою улыбкою на привѣтствіе такихъ людей, какъ княгиня Марья Всеволодовна, Мари Хрюмина, госпожа Перцова. Онъ ласковъ только съ нею, съ Олимпіадой Платоновной, да съ Софьей и Петромъ Ивановичемъ, — и еще какъ ласковъ! Его ласки всегда трогали старуху: она видѣла, она чувствовала, что онъ чуть не молится на нее, что онъ весь проникнутъ желаніемъ угодить ей. Но въ тоже время она замѣчала, что и съ нею онъ не откровененъ: на всѣ ея вопросы о дѣтяхъ княгини Марьи Всеволодовны, о его школьныхъ товарищахъ, объ учителяхъ въ пансіонѣ Матросова Евгеній отвѣчалъ уклончиво, ограничивался односложными фразами, старался перемѣнить разговоръ объ этихъ предметахъ. Она начинала задумываться надъ вопросомъ: какою внутреннею жизнью живетъ ребенокъ, отчего, въ сущности, всѣ его разговоры съ нею ограничиваются одними ласками, воспоминаніями о жизни въ Сансуси, толками о Петрѣ Ивановичѣ, объ Олѣ, находившейся въ институтѣ, и только. А что онъ думаетъ теперь? какъ живетъ теперь? какія ощущенія выноситъ изъ ежедневныхъ встрѣчъ съ людьми? Этого она не знала. Это было ей тѣмъ болѣе больно, что ея чувство къ нему начало граничить съ безпредѣльной любовью.