— Да, серьезно проговорилъ Петръ Ивановичъ, — я радъ, что вы заговорили объ этомъ предметѣ… Не мое дѣло вмѣшиваться въ ваши денежныя дѣла, но вы раздаете деньги немного безъ разбора и нѣсколько…
Петръ Ивановичъ затруднялся въ выборѣ выраженій.
— Ну, глупо, глупо! Чего вы выраженія-то подыскиваете! сердито перебила его княжна. — Что вы думаете, что я этого не понимаю сама! Отлично понимаю, а что-же дѣлать, если люди нагло лѣзутъ съ ножемъ къ горлу, а я… ну, я платье снять съ себя готова, лишь бы отдѣлаться отъ ихъ плача и воя… Эхъ, голубчикъ, правду вы сказали, что я старый ребенокъ, правду… счеты сегодня сводила, такъ даже страшно стало, столько денегъ уходитъ, сама не знаю, куда уходитъ… Опять и Софьѣ задолжала, и кое что заложила…
Княжна какъ-то безнадежно вздохнула.
— Опеку, опеку надо мной назначить бы надо! проворчала она. — Старая мотовка и больше ничего!
Она была жалка и комична со своими рѣзкими и въ тоже время добродушными обличеніями самой себя. Петръ Ивановичъ ушелъ отъ нея въ невеселомъ настроеніи духа. Только теперь понималъ онъ вполнѣ, въ какомъ положеніи очутится Евгеній, если вдругъ умретъ Олимпіада Платоновна: у мальчика не останется почти ничего, онъ можетъ попасть въ руки княгини Марьи Всеволодовны или, что нисколько не лучше, будетъ взятъ отцемъ и что изъ него выйдетъ подъ вліяніемъ этихъ людей, это трудно сказать, но вѣрно только то, что хорошаго ничего не можетъ изъ него выйдти въ рукахъ этихъ людей. Невесело было настроеніе и княжны. Ее заботило положеніе Евгенія, ее мучили теперь мысли о ея неумѣньи жить, ей досаждали теперь воспоминанія о разныхъ мелкихъ долгахъ, которые она уже успѣла надѣлать, поддаваясь на разныя просьбы и мольбы и Мари Хрюминой, и Перцовой, и десятка другихъ бѣдныхъ родственницъ и приживалокъ. Среди этихъ думъ у нея возникали планы начать болѣе разсчетливую жизнь, затворить двери отъ разныхъ попрошаекъ, уединиться съ Евгеніемъ въ Петербургѣ, затворить двери отъ гостей и ограничить число прислуги. Но рядомъ съ этими планами явились вопросы: какъ-же отказать Никитѣ Ивановичу, который прослужилъ въ домѣ съ дѣтства до сѣдыхъ волосъ? какъ отдѣлаться отъ многочисленной родни, которая найдетъ ее вездѣ? какъ устоять передъ слезами и письмами Мари Хрюминой, Перцовой и всѣхъ этихъ попрошаекъ, осаждающихъ матушку-благодѣтельцицу? наконецъ, какъ лишить пенсій тѣхъ людей, которые получаютъ эти пенсіи отъ нея съ незапамятныхъ временъ? Ея положеніе было по истинѣ траги-комичнымъ и ей при воспоминаніи о всей этой шайкѣ обиралъ приходилось только воскликнуть: «куда убѣгу отъ глазъ твоихъ?» Но болѣе всего ее заботилъ Евгеній, ей хотѣлось приласкать и ободрить его, дать ему понять, что скоро для него начнется другая жизнь безъ необходимости вращаться въ кругу опротивѣвшихъ ему дѣтей. Она не выдержала и въ этотъ-же день замѣтила ему:
— А знаешь, Женя, что я придумала. Не нравится мнѣ пансіонъ Матросова. Съ осени, я думаю, лучше перевести тебя въ гимназію…
Евгеній удивился.
— Ты, голубчикъ, все скрытничаешь, продолжала княжна, — а тебѣ, кажется, самому не нравится это училище?..
— Ma tante, мнѣ все равно, отвѣтилъ онъ, — я ни съ кѣмъ не схожусь изъ товарищей…