— А твой отецъ, Хрюминъ, въ Крутогорскѣ теперь живетъ? спросилъ его неожиданно Ивановъ.
Евгеній всегда терялся, когда его спрашивали объ отцѣ и матери. И теперь онъ не хотя сквозь зубы отвѣтилъ: «да», спѣша заговорить о чемъ-нибудь другомъ съ окружавшими его товарищами, чтобы остановить дальнѣйшіе распросы Иванова. Но Ивановъ Продолжалъ:
— Такъ онъ у тебя мошенникъ-то не изъ послѣднихъ!
Это было сказано рѣзко, грубо, съ наглымъ смѣхомъ и притомъ совершенно неожиданно для Евгенія. Евгеній поблѣднѣлъ и поднялся съ мѣста.
— Подлецъ! крикнулъ онъ. — Какъ ты смѣешь… какъ ты смѣешь…
Онъ задыхался, приближаясь къ Иванову съ сжатыми кулаками. Онъ едва-ли самъ сознавалъ, что онъ говоритъ.
— Чего не смѣть-то?.. Мошенникъ такъ мошенникъ и есть! говорилъ Ивановъ. — О немъ въ газетахъ…
Но ему не удалось кончить этой фразы. Евгеній, блѣдный, какъ полотно, повидимому, близкій къ обмороку, бросился на Иванова. Онъ вцѣпился ему руками въ шею, быстрымъ движеніемъ ноги сбилъ его на полъ и, прежде чѣмъ кто-нибудь изъ товарищей успѣлъ опомниться, Ивановъ здоровый и плотный, но не особенно поворотливый и ловкій юноша, лежалъ уже на полу подъ Евгеніемъ, душившимъ его за горло и кричавшимъ въ бѣшенствѣ:
— Какъ собаку, задушу тебя! Извиняйся, мерзавецъ! Извиняйся!
Ивановъ лежалъ весь красный, съ расширенными зрачками и уже не защищался, а только неловко барахтался и хрипѣлъ: