— Дьяволъ… дьяволъ… пусти!..
Въ залѣ всѣ притихли. Всѣ были охвачены какимъ-то паническимъ страхомъ, потому что Евгеній былъ дѣйствительно страшенъ, подобно человѣку въ припадкѣ бѣшенства. Гувернеръ, прибѣжавшій въ комнату, не нашелся, что сдѣлать, и, махая руками, закричалъ:
— Воды, воды!.. Онъ съума сходитъ!..
Кто-то опрометью побѣжалъ за водой, кто-то торопливо и сбивчиво началъ сообщать гувернеру, въ чемъ дѣло, но не прошло и двухъ-трехъ минутъ, какъ Евгеній уже опомнился. Онъ тяжело поднялся съ пола, толкнулъ съ отвращеніемъ ногою Иванова и отеръ платкомъ съ своего синевато-блѣднаго лица катившійся ручьемъ потъ. Ивановъ медленно поднимался съ полу, едва переводя духъ и оправляя воротъ рубашки, душившій ему горло. Онъ уже не ругался, не храбрился и смотрѣлъ растеряннымъ, блуждающимъ взглядомъ, точно человѣкъ, спасшійся по счастливой случайности отъ неминуемой смерти, угрожавшей ему за минуту передъ тѣмъ. Удаляясь изъ залы, не задерживаемый никѣмъ, Евгеній смутно слышалъ за собою неясный говоръ.
— Чѣмъ-же я виноватъ, въ газетахъ писали вчера, говорилъ Ивановъ отрывистымъ и плаксивымъ тономъ. — Ну, я и сказалъ… а онъ накинулся… дьяволъ точно… задушилъ было… дьяволъ…
— Постойте… куда-же вы… Владиміру Васильевичу надо доложить! крикнулъ Евгенію гувернеръ.
Но Евгеній, не оборачиваясь, не отвѣчая, вышелъ изъ залы, вышелъ изъ училища, прошелъ нѣсколько улицъ, добрелъ до своей квартиры, позвонилъ у дверей и… Что было дальше онъ этого не помнилъ. Потомъ ему говорила тетка, что онъ упалъ въ обморокъ, что послѣ онъ твердилъ въ бреду: «мошенникъ… мошенникъ… въ газетахъ пишутъ…» Олимпіада Платоновна, испуганная, растерявшаяся, послала за докторомъ, за Петромъ Ивановичемъ, попросила Софью съѣздить въ школу, чтобъ узнать, что случилось, и вообще пережила нѣсколько часовъ такой тревоги, какой ей еще не приходилось испытывать никогда. Она суетилась, бѣгала изъ комнаты въ комнату, посылала кого-то куда-то, не зная, зачѣмъ, и все забѣгала взглянуть, живъ-ли Евгеній. Къ вечеру Евгеній пришелъ совсѣмъ въ себя, поднялся съ постели, пришелъ, хотя и не безъ труда, не безъ усилія надъ собой, къ чаю въ столовую, гдѣ сидѣли встревоженные и смущенные Петръ Ивановичъ и Олимпіада Платоновна, которымъ уже были извѣстны всѣ подробности несчастной исторіи въ пансіонѣ.
— Простите, ma tante, что я, съумасшедшій, опять встревожилъ васъ, проговорилъ Евгеній упавшимъ, но довольно спокойнымъ голосомъ., дѣлая надъ собой усиліе, чтобы улыбнуться.
Онъ поцаловалъ ея руку и сжалъ дружески руку Петра Ивановича.
— Но, право, отъ такихъ неожиданностей съума сойдти можно, прибавилъ онъ, садясь къ столу. — Ужь лучше-бы батюшка предупредилъ насъ, что ему вздумалось какія-то мерзости дѣлать, а то такъ сюрпризомъ вдругъ слышишь, что твой отецъ мошенникъ и что объ этомъ даже въ газетахъ пишутъ…