— Петръ Ивановичъ, и вамъ дано у насъ названіе, сказала она.
— Мнѣ? спросилъ съ улыбкой Петръ Ивановичъ.
— Да! Васъ сперва «Аполономъ» назвали, потому что вы хорошенькій — и въ васъ одна моя подруга влюблена, а я сказала, что Аполонъ былъ такой большой, большой и носъ у него прямой, прямой, точно онъ въ трубу трубитъ, и назвала васъ «Кудрявичемъ»… знаете, у Кольцова есть пѣсня Лихача Кудрявича, вотъ я васъ въ честь его и назвала, потому что вы на него какъ двѣ капли воды похожи…
— А вы его видѣли? спросилъ, смѣясь, Рябушкинъ.
— Не видѣла, а знаю, что онъ такой… Ужь это вѣрно.
— А меня какъ прозвали? спросилъ Евгеній.
— Я никому не позволила дать тебѣ кличку и сама, сама назвала тебя моимъ «рыцаремъ». Такъ тебя и зовутъ!.. Оля шаловливо провела рукой по лицу Евгенія и вдругъ совсѣмъ серьезнымъ голосомъ заговорила:- Ахъ, а какъ я сердилась, какъ я плакала, когда ma tante дѣвицы назвали «Croquemitaine»! Я одной, Мари Кошевой, всю руку изщипала, пока она не отказалась отъ своихъ словъ и не попросила пощады. Ma tante никогда, никогда не была croquemitaine. Это Богъ такъ сдѣлалъ, что у нея такая фигура, а она не виновата… О, грѣхъ смѣяться надъ людьми за то, что они некрасивы, мы всѣ будемъ некрасивы потомъ, подъ старость… Да ma tante совсѣмъ и не некрасива… Вы, Петръ Ивановичъ, замѣчали, какіе у нея глаза, когда она ласкаетъ: добрые, добрые и такъ и заглядываютъ въ тебя… Ахъ, еслибы у меня были такіе глаза! вздохнула Оля.
Всѣ разсмѣялись.
— Нѣтъ, право! возразила Оля. — А что у меня? — голубые кружки, точно вотъ когда соберутся тучи, а изъ нихъ и выглянетъ синій кружочекъ неба… Нѣтъ, у ma tante чудесные глаза: разсердится она — и потемнѣютъ они, какъ ночь… А я…
Оля вдругъ нахмурила лицо.