— Мнѣ съ нею? Да ни за что, ни за что! воскликнула княжна. — Со всякой негодяйкой объясняться! ужь не прикажешь-ли кланяться ей, умолять ее?.. Выдумалъ тоже!.. Да я порога къ ней никогда не переступлю и ее къ себѣ на порогъ не пущу!.. Я, батюшка, слава Богу, не проходимка какая-нибудь, чтобы якшаться Богъ знаетъ съ кѣмъ… Объясняться съ такою личностью!..
— Петръ Ивановичъ, изъ этого только худо выйдетъ, осторожно вмѣшалась въ разговоръ Софья. — Вы знаете Олимпіаду Платоновну, чего она наговоритъ Евгеніи Александровнѣ.
— И наговорю, и наговорю! строптиво воскликнула княжна. — Не стану же я за всякою кокоткой ухаживать и любезничать съ нею!
— И худо сдѣлаете, если не станете, сказалъ Петръ Ивановичъ. — Надо переломить себя!
— Ну, батюшка, стара я, чтобы себя ломать!
— А дѣтей отдать легче?
— Да что вы всѣ одно и тоже поете: дѣтей отдать, дѣтей отдать! совсѣмъ гнѣвно сказала княжна. — Я ихъ не отдамъ — вотъ и все!
Она была на себя не похожа. Ея лицо осунулось, глаза лихорадочно блестѣли, руки дрожали. За послѣднее время она и безъ того плохо чувствовала себя и даже о чемъ-то таинственно совѣщалась съ Петромъ Ивановичемъ по поводу своего нездоровья. Теперь-же она смотрѣла совсѣмъ разбитою.
— Вели карету нанять, сказала княжна Софьѣ.
— Куда вы? спросилъ Петръ Ивановичъ въ недоумѣніи.