Не прошло и пяти минутъ, какъ въ одной изъ роскошно убранныхъ гостиныхъ, заставленной тропическими растеніями, зеркалами въ золоченныхъ рамахъ и дорогими фарфоровыми бездѣлушками, стройная и высокая женщина въ локонахъ, въ черномъ бархатномъ платьѣ, съ вырѣзкой на полной шеѣ, уже прижимала къ губамъ голову юноши, восклицая мягкимъ щебещущимъ голоскомъ:
— Eugène, mon enfant!
Евгеній не могъ себѣ дать отчета: поцѣловалъ-ли онъ мать, приложился-ли ей къ рукѣ, сказалъ-ли ей что-нибудь. Первая фраза, которую онъ услышалъ и которая нѣсколько озадачила его послѣ привѣтственныхъ словъ, было полное восторга восклицаніе Евгеніи Александровны:
— Mais comme tu es beau!
Она прежде всего увидала въ немъ красавца, а не сына.
Онъ уже сидѣлъ на мягкомъ диванѣ подлѣ этой все еще прекрасной женщины, казавшейся такою цвѣтущею въ черномъ бархатѣ, въ обильныхъ локонахъ, разсыпавшихся по ея шеѣ, по ея спинѣ. Отъ нея вѣяло тонкимъ ароматомъ духовъ, какою-то свѣжестью выхоленнаго женскаго тѣла. Ея мягкій и гибкій голосъ переливался такими нѣжными, ласкающими нотами.
— Злой, злой, до сихъ поръ не хотѣлъ дать мнѣ возможность взглянуть на себя! говорила она, положивъ къ себѣ на колѣни его руку и гладя ее своею мягкою выхоленною рукою.
— Я не зналъ, началъ онъ въ смущеніи и въ какомъ-то чаду.
— Вѣдь Оля тебѣ говорила, что я прошу тебя заѣхать?.. перебила она его. — Я сама не могла. Меня не пустили-бы къ тебѣ! О, Eugène, я такъ много, много выстрадала! Но ты уже большой, ты это долженъ отчасти понимать. Когда-нибудь я тебѣ разскажу все, все! Мы вѣдь будемъ друзьями? Такъ?
— Я постараюсь, опять началъ онъ, слегка наклоняя голову.