— И нечѣмъ отдать! закончила она въ томъ же тонѣ. — Это точно очень удобно: давать векселя, когда знаешь, что платить все равно не будешь! Толкуешь тоже о благородствѣ! Понятія то у васъ всѣ исковерканы: перчатки подчищаешь для сохраненія фамильной чести и ту же фамильную честь въ грязь топчешь, дѣлая долги съ сознаньемъ, что платить нечѣмъ!
Она уже горячилась и по обыкновенію не взвѣшивала выраженій.
— Я думаю, я имѣлъ право разсчитывать, загорячился также и Владиміръ Аркадьевичъ, задѣтый за живое старухой.
— На что это? рѣзко перебила она его. — На карьеру, женившись на дочери какого-то тамъ Трифонова? На наслѣдство отъ несуществующихъ бездѣтныхъ богачей родныхъ? Или ужь не на большую ли дорогу собирался идти людей грабить?
Старуха дѣлалась все болѣе и болѣе раздражительною и по обыкновенію рѣзкою, даже грубой. Владиміръ Аркадьевичъ тоже былъ взбѣшонъ ея рѣзкими словами и готовился дать ей отпоръ. Но прежде, чѣмъ онъ началъ, дверь въ комнату отворилась и на порогѣ показались дѣти; розовыя отъ мороза, съ веселыми лицами, они по обыкновенію безъ позволенія вбѣжали въ кабинетъ тетки и, увидавъ отца, сразу остановились у дверей въ недоумѣніи. Отъ глазъ Олимпіады Платоновны не укрылось, какъ мгновенно поблѣднѣлъ мальчикъ при видѣ отца.
— Папа! проговорила дѣвочка и первая побѣжала къ отцу съ широко открытыми объятіями.
Евгеній, какъ бы очнувшись, то же направился къ отцу какой то невѣрной и неловкой походкой. Онъ видимо не зналъ, какъ держать себя съ отцомъ, и, приблизившись къ нему, расшаркался передъ нимъ и съ почтительностью, почти со страхомъ поцѣловалъ его руку.
— Выросли, поправились въ деревнѣ, проговорилъ Владиміръ Аркадьевичъ, стараясь придать своему голосу хоть немного мягкости. — Учиться пора начинать…
— Мы учимся, папа, сказала дѣвочка.
— Ну, надо скоро и серьезно приняться за ученье, проговорилъ отецъ, чувствуя себя неловко и не зная, что сказать. — Вотъ устроюсь, тогда примусь за васъ.