Евгеній, стоявшій около отца съ опущенной головой, снова поблѣднѣлъ и бросилъ испуганный вопросительный взглядъ на Олимпіаду Платоновну.
— Простите, ma tante, что я такъ долго обременяю васъ возней съ дѣтьми, хотя и знаю, что это не-легко и что вы къ этому не привыкли, но покуда я еще не могу взять ихъ къ себѣ, проговорилъ Владиміръ Аркадьевичъ, обращаясь къ теткѣ.
— Они меня вовсе не тяготятъ, торопливо отвѣтила Олимпіада Платоновна.
— Вы очень добры, но повѣрьте, что я при первой возможности возьму ихъ къ себѣ, сказалъ Владиміръ Аркадьевичъ, считая необходимымъ ради приличія дать обѣщаніе, котораго вовсе не думалъ исполнить.
Олимпіада Платоновна тревожно взглянула на Евгенія: онъ былъ бѣлъ, какъ полотно, его плечи слегка вздрагивали, въ широко раскрытыхъ глазахъ стояли крупныя слезы. Казалось, онъ вотъ-вотъ упадетъ безъ чувствъ на коверъ. Она быстро поднялась съ мѣста, взяла его за плечи, заслонила его отъ отца и скороговоркой проговорила, обернувъ голову къ Владиміру Аркадьевичу:
— Я сейчасъ приду, только отведу дѣтей завтракать… Оля, иди за нами! обратилась она на ходу къ дѣвочкѣ.
Съ этими словами она, поспѣшно переплетая ногами, скрылась изъ кабинета, выводя мальчугана. Они молча прошли двѣ-три комнаты и она чувствовала, что плечи ребенка вздрагиваютъ все сильнѣе и сильнѣе подъ ея руками, что онъ тихо всхлипываетъ.
— Я не хочу, не хочу!.. Не надо, не надо, ma tante! вдругъ разразился онъ рыданіями и скрылъ свою головку около ея груди.
Его рыданія походили на истерическій припадокъ.
— Полно, полно, что ты! шептала старуха, лаская его.