— Вы, вѣроятно, не хотите этимъ сказать, что я именно такъ отнесусь къ дѣлу, замѣтилъ онъ рѣзко и задорно, — такъ какъ не имѣете еще для этого подозрѣнія никакихъ основаній!
— Нѣтъ! Я просто высказываю вамъ свой взглядъ на дѣло, отвѣтила Олимпіада Платоновна съ улыбкой, понявъ причину его задора. — Впрочемъ, высказываю я его вамъ прямо и рѣзко не безъ основанія. Вамъ, кажется, показалось нѣсколько смѣшно, что я придаю большое значеніе внѣшней чистоплотности дѣтей, въ которой я вижу одинъ изъ залоговъ здоровья, и потому я сочла нужнымъ на первыхъ-же порахъ сказать, что я придаю еще болѣе значенія нравственной чистоплотности, зная, что нравственная неряшливость и разгильдяйство не особенно способствуютъ выработкѣ честныхъ людей.
Оборотъ вопроса вышелъ опять нѣсколько неожиданный для Петра Ивановича и онъ не нашелся, что возражать.
Съ минуту продолжалось натянутое молчаніе. Олимпіада Платоновна прервала его первая.
— Вообще, сказала она тономъ откровенности, — я не знаю впередъ, поладимъ-ли мы, уживемся-ли мы, такъ какъ мы, вѣрно, на многое смотримъ — я сверху, вы снизу. Но впередъ вамъ скажу: грубите мнѣ, какъ угодно, но говорите правду, — она улыбнулась ласковой улыбкой, всегда совершенно преображавшей ея некрасивое лицо, — ну, и я въ долгу не останусь, тоже грубить буду…
— И говорить правду? спросилъ Петръ Ивановичъ, добродушно разсмѣявшись.
— Ахъ, у меня-то это даже и не добродѣтель, съ нѣсколько грустной улыбкой замѣтила она. — Я говорю правду, потому что не хочу дѣлать надъ собой усилій для лжи. Когда можешь идти большой дорогой, проселками колесить не зачѣмъ.
— Что правда, то правда! сказалъ онъ.
— Ну, значитъ, мы покончили договоръ, а тамъ: поладимъ — поживемъ, не поладимъ — разъѣдемся, закончила она.
Онъ поднялся съ мѣста, чтобы откланяться.