Она опустила свое шитье и сложила на колѣняхъ руки.
Петръ Ивановичъ сидѣлъ противъ нея, облокотившись руками въ колѣни и опустивъ на ладони подбородокъ. Оба они смотрѣли другъ на друга вполнѣ дружески и говорили совершенно спокойно.
— Отчего-же вы прожгли простыню-то? спросила Софья.
— Папиросу курилъ въ постели и задремалъ съ нею, отвѣтилъ точно на допросѣ Петръ Ивановичъ.
— А пепельницы развѣ нѣтъ въ комнатѣ? допрашивала Софья.
— Въ комнатѣ есть, а на постели не было, такъ-же пояснилъ онъ.
— А взять нельзя было? продолжала допрашивать она. — Развѣ это порядокъ? Лѣнь сдѣлать все, какъ слѣдуетъ, вотъ вещи и портите!
— Ужь очень вамъ жаль этой простыни? проговорилъ Петръ Ивановичъ съ улыбкой.
— Не простыни жаль, а васъ жаль! сказала Софья. — Вѣдь если вы всю жизнь такъ жить будете, такъ весь вѣкъ только и будете добро даромъ изводить. Польза-то отъ этого кому? Купцамъ развѣ благодѣтельствовать хотите: я, молъ, добро изводить буду, а они пусть, молъ, больше продаютъ. Такъ этакъ-то вонъ у насъ одинъ сынъ откупщика прямо бумажки жегъ: возьметъ это деньги, свернетъ въ трубочку да папиросы и закуриваетъ. Хорошо? И капиталы у васъ, что-ли, наслѣдственные есть, что сегодня сорочку отмызгать въ тряпки можете, завтра простыню папиросами сжечь, тамъ галстухъ на полу гдѣ-нибудь вывалять, какъ тряпку, а потомъ на шею одѣть…
Петръ Ивановичъ расхохотался звонкимъ молодымъ смѣхомъ.