Она только еще ниже голову наклонила. А я это успокоиться не могу, сообразить ничего не въ силахъ. Не понимаю, что это они говорятъ.
— Какъ же, говорю, ты жить-то здѣсь будешь? Что люди-то скажутъ?
— Ахъ, полноте, — нетерпѣливо сказалъ мнѣ Миша. — Не одна она будетъ. Я тоже не поѣду…
Я и руками всплеснула.
Оля поднялась и быстро проговорила ему:
— Нѣтъ, нѣтъ, не надо!
Потомъ взглянула въ лицо Миши и пробормотала:
— Добрый мой., ты на все для меня готовъ, а я…
У нея вдругъ перехватило голосъ, слезы такъ и хлынули изъ глазъ. Вижу, захлебывается она отъ рыданій. Миша подошелъ къ ней, приласкалъ ее, а она молча прижалась губами къ его рукѣ. Онъ даже покраснѣлъ, но руки не отнялъ, не шевельнулся, точно такъ и слѣдовало, чтобы она ему руки цѣловала… Тутъ-то только я и прозрѣла: давно мой Миша безъ ума любилъ ее, давно она поняла это и всѣми силами старалась избѣгать объясненій, избѣжать отказа; Миша тоже чутьемъ угадывалъ, какой отвѣтъ онъ получитъ, и зналъ, почему ему отвѣтятъ: «нѣтъ», а не «да». И такъ мнѣ горько, такъ обидно стало тогда-за моего Мишу, что даже согрѣшила я тогда, возроптала въ душѣ на Бога и впервые на бѣднаго Николашу вознегодовала. «Гдѣ же, думаю, правда? Этотъ честный, добрый, хорошій, а страдать ему молча приходится, никто и вниманія на него не обращаетъ, а тотъ, погибшій онъ человѣкъ, никакія силы не спасутъ его, а съ нимъ няньчатся, ему себя въ жертву приносятъ…» Даже къ Олѣ, прости Ты меня, Господи, точно враждебность какая въ душѣ проявилась…
Латкина перекрестилась.