Онъ остановился и съ кроткой старческой улыбкой взглянулъ на меня.
— А сколько думаете, ваше благородіе?
— Право, не знаю…
— Парижъ бралъ, — отвѣтилъ онъ:- вотъ и посчитайте…
Я изумился.
— Полно!
— Право слово! Вотъ и контуженъ былъ тамъ въ голову.
Онъ снялъ фуражку и показалъ бѣлый шрамъ, пересѣкавшій вкось весь его загорѣлый лобъ.
— И въ руку контуженъ былъ, — продолжалъ онъ. — Лучше бы ужъ убили, да видно, такъ было Господу Богу угодно…
Я заинтересовался жизнью старика и сталъ разспрашивать его о его жизни, пригласивъ его сѣсть на скамью. Онъ неторопливо домелъ аллейку и присѣлъ, отирая проступившій на лбу пота. Онъ заговорилъ не спѣша, степенно и просто, такъ спокойно разсказывая о своемъ прошломъ, какъ-будто говорилъ о жизни совершенно чужого, даже мало знакомаго ему человѣка. Выйдя въ отставку не молодымъ уже человѣкомъ, онъ женился и занялся башмачнымъ ремесломъ; жена его была поденщицей.