— Да вотъ что у меня гости-съ, — пояснила Аннушка и лукаво улыбнулась. — Извѣстно-съ, дома никого нѣтъ, ну, и скучно одной-съ…
— Э, полноте, мнѣ-то что за дѣло! — сказалъ я.
— Тоже знаете, они все въ клубъ, да въ клубъ, ажно страшно всю ночь одной въ этакой квартирѣ… Вы не подумайте чего, онъ вѣдь на мнѣ жениться хочетъ!..
— Ну, и помогай вамъ Богъ! — проговорилъ я, смѣясь.
* * *
И пошла моя жизнь по-новому въ этомъ новомъ помѣщеніи. Утромъ я выходилъ изъ себя отъ звуковъ музыки и пѣнія, вечеромъ я оставался въ гробовой тишинѣ, боясь войти въ кухню, чтобы не помѣшать tête-à-tête Аннушки и ея тѣлохранителя. Мало-по-малу, Аннушка начала цѣнить мою скромность и понемногу посвятила меня въ тайны квартирохозяевъ.
— Самого-то вы видѣли? — спрашивала она меня.
— Нѣтъ, не видалъ самого, — отвѣчалъ я, такъ какъ я дѣйствительно еще не имѣлъ удовольствія видѣть самого господина Оленина.
— Надворный совѣтникъ, а по виду слонъ, какъ есть слонъ, — говорила Аннушка. — Большенный, ноги, что твои бревна, толщина во какая, лапища, какъ у медвѣдя, ходитъ, точно ступа двигается, самъ сгорбится, пыхтитъ и таково грозно это смотритъ, что, ахъ ты, свѣты мои батюшки! А ничего-съ, онъ у насъ добрый, мухи не обидитъ! Ужъ очень на него насѣли! Ахъ, какъ насѣли, такъ это я и сказать не могу. И точно, шутки ли: жена, двѣ великовозрастныя дочери, сынъ въ гимназіи, дочь одна въ институтъ, всѣмъ это вынь да положь — и на ѣду, и на наряды, и на клубы, и на театры! Дѣлать никто ничего не дѣлаетъ, а всѣмъ ѣсть надо! Ну, и присмирѣешь тутъ!
— Такъ-таки ничего и не дѣлаютъ? — спросилъ я.