— Всѣ здоровы… Самъ опять удралъ куда-то.
— Непутящій, право непутящій!.. Чѣмъ бы за семьей присмотрѣть, а онъ по свѣту рыскаетъ, словно и не знаетъ, что жена — дура-баба! Тоже вѣдь и дѣти малыя, и дочь за возрастѣ: однихъ обучить нужно, за другой глаза нужны… Вѣдь тоже мало ли что люди-то могутъ наплести про нее.
— А развѣ что-нибудь дурное говорятъ? — уже съ любопытствомъ спросилъ Иванъ Григорьевичъ, сначала едва поддерживавшій разговоръ.
— Ну, да вѣдь люди всяко говорятъ: и дурное, и хорошее, а дурного больше, — отвѣтилъ отецъ, оттопыривая губы и подувая на чай, налитый на блюдечко.
Иванъ Григорьевичъ помолчалъ.
— Я тамъ Михаила Александровича встрѣтилъ, — началъ онъ черезъ минуту и зорко взглянулъ на отца.
— Ну да, извѣстно, гдѣ же ему и быть, какъ не около бабъ! Дѣла нѣтъ, такъ ничего другого на умъ я не идетъ… Дѣвушку-то только мараетъ, — сердито замѣтилъ отецъ.
— Да онъ зачѣмъ сюда пріѣхалъ? Мало публичныхъ домовъ въ столицѣ показалось?
— Больной, — усмѣхнулся отецъ. — Лѣчиться пріѣхалъ… Должно-быть, въ отставку вышелъ… Да что-то я въ толкъ не возьму, зачѣмъ онъ здѣсь лѣчится, а не за границей… Вѣдь тамъ-то по нихъ, чай, французенки плачутъ… Прокутился вѣрно!.. И что это, подумаешь, бездѣлье-то изъ людей дѣлаетъ! — оставляя блюдечко, глубокомысленно произнесъ священникъ. — Правда, что лѣнь мать всѣхъ пороковъ, и что верблюду легче пройти въ игольное ухо, чѣмъ богатому въ рай… За всѣми бабами гоняется. Вонъ сталъ и на постоялый дворъ къ Марьѣ Мироновой захаживать. Бабенка она шустрая, съ проѣзжими купчиками все водилась…
— Да съ ней-то онъ какъ познакомился? — спросилъ сынъ. — Демократомъ, что ли, хочетъ сдѣлаться, что за простой бабой ухаживаетъ?