Борисоглѣбскаго облило, какъ холодною водою, онъ наклонилъ голову. Ему вдругъ стало совѣстно за самого себя, что онъ увлекся своимъ чувствомъ и не во-время сталъ дѣлать предложеніе. Онъ обозлился на себя.
— Когда мы поѣдемъ? — спросилъ онъ глухо.
— Я думаю ѣхать недѣли черезъ три.
— Хорошо. Я къ тому времени напишу кое-кому въ Петербургѣ о васъ.
Борибоглѣбскій серьезно заговорилъ о дѣлахъ. Прошло съ часъ времени.
— Такъ, значитъ, мы попрежнему друзья? — спросила Лизавета Николаевна, вставая съ мѣста, чтобы идти домой.
— Все попрежнему въ собачьей должности состоять буду, — усмѣхнулся добродушной улыбкой Иванъ Григорьевичъ.
— Скажите, это упрекъ? — остановилась Лизавета Николаевна. — Я не хочу быть вамъ въ тягость.
— Ну, значитъ, мы еще не совсѣмъ друзья, если вы сегодня и шутокъ не понимаете, — промолвилъ Борисоглѣбскій. — Было бы тяжело, не бѣгалъ бы за вами… Слава тебѣ, Господи, вольный человѣкъ… Вы меня извините, — проговорилъ онъ черезъ минуту:- я сдѣлалъ, просто, пошлость, заговорилъ съ вами о своей любви…
Лизавета Николаевна горячо пожала ему руку. Эта рука была холодна. «Нѣтъ, — думалось Лизаветѣ Николаевнѣ:- никогда не выйду я замужъ за этого человѣка. Ему не такую жену нужно!.. Я не стою его… Иногда я готова поцѣловать его добрую руку… Я готова слушать и исполнять его совѣты, какъ будто передо мною стоитъ не этотъ молодой другъ, а добрый и честный старикъ-отецъ… Ахъ, если бы мой отецъ хотя немного походилъ на него!» — вздохнула она, вспомнивъ объ отцѣ.