— Ничого сказать, славный школяр; прекрасно читае.
Долго толковали между собою отец Нил с Якимом, учить ли Марка писать или так и кончить на псалтыре. С домашними Яким не входил в рассуждение но поводу этого предмета. Он знал наверное, что в Марте первой: он встретил бы оппозицию, а потому и молчал благоразумно. А по зрелом рассуждении с отцом Нилом решил, чтобы Марка учить писать.
Хитрость книжная, можно сказать, далася нашему Марку, да и хитрость скорописца не отвернулася от него. В полгода с небольшим он постиг все тайны каллиграфии и так, бывало, выведет букву ферт, что сам учитель только плечами двинет, и больше ничего. Но кого он больше всех восхищал своею тростию скорописца, так это старого Якима. Он ему при всяком удобном случае писал послания, надписывая на конверте, что такой-то и такой губернии, такого-то и такого повета, на благополучный хутор такой-то, жителю Якиму, Миронову сыну, такому-то. Старик был в восторге, получа такое письмо от своего сына из школы.
— Вот оно что значит просвещенный человек, — говорил он, бывало, Марте и Лукии, держа письмо в руках, которого он, конечно, не понимал, потому что читал только печатное. — Я вот и не был в селе, а знаю, что там творится. А вы, бабы, ну, скажить, что вы знаете? Вот то-то и есть! А я так знаю. Вчера отец Нил на гуслях играл Иисусе мой прелюбезный, а матушка Якилына с прочими мироносыцями ему подтягивали. Вот что!
— Ну, та ты из своего письма наговоришь, то и груши на верби ростут, — говорила обыкновенно Марта.
— Что ж, когда не веришь, то на, возьми, прочитай. — И он ей подавал письмо.
— Читай уже ты один, а мы и так себе останемся. И Яким, бывало, через пятое-десятое по складам прочитает им:
«Любезнейшие и драгоценнейшие родители! Я, слава всевышнему, жив и здоров, чего и вам желаю. Единородный сын ваш Марко Гирло».
— Только то и было? — спрашивала Марта.
— А тебе чего еще хочется? — отвечал, смеяся, Яким.