— Жива, но не скажу здорова, — отвечала панна Магдалена.
— Что же с нею? — спросил я с трепетом.
— Она страдает! сердечным недугом страдает!
— Можно ли мне ее увидеть? Приведите ее ко мне, пускай я хотя взгляну на нее.
Панна Магдалена вышла из хаты и через минуту возвратилась, ведя за собою Марысю. Я не узнал ее: она страшно переменилась — бледная, худая и с каким-то лихорадочным блеском в глазах.
Долго она стояла как окаменелая, наконец едва внятно проговорила:
— Прости!.. Прости меня!
И, рыдая, упала к ногам моим.
Я был слишком потрясен и не мог проговорить ей ни слова.
Безмолвное свидание наше скоро кончилось. Панна Магдалена вывела ее полуживую из хаты, и я не смел останавливать. Панна Магдалена имела надо мною безграничную моральную власть, я повиновался ей, как ребенок матери.