Наконец, эти мучительные шесть недель кончились; с крестом и с молитвою акушерку выпроводили и двери заперли. Марья Федоровна вздохнула свободно и, принявши бразды правления, велела позвать к себе мужа.
Прошло полчаса — супруг не является. Марья Федоровна бесится и посылает сказать, что она его ждет. Посланный возвратился и сказал, что «они только что побрились и изволят одеваться».
Надо вам заметить, что ротмистр считал себя птицей высочайшего полета, и для него этикет, даже в отношении жены, был чуть ли не первая заповедь. У себя дома он бирюк бирюком, готов даже с собаками поесть из одного корыта. Но что касается вне дома, тут он совершенная метаморфоза, как выражается один мой приятель. А дом жены своей или квартиру — ротмистр боялся только проговорить самому себе, а в душе совершенно сознавал, что квартира жены для него чужая.
— Насилу-то выбрились! — так встретила Марья Федоровна своего ротмистра.
— Нельзя же, друг мой, приличие.
— А вот что, друг мой! Тут не приличие, а вот что: каковы ваши дети?
— Слава богу, ничего!
— Каково Коле?
— Ничего. Ослеп, совершенно ослеп.
— То-то, ослеп. Я вам говорила, что нужно будет оспу привить, — не послушали.