- Хозяин ничего, - отвечал он, запинаясь. - Я читал "Андрея Савояра", пока не легли спать, а потом зажег стеариновую свечу, что вы мне дали, и рисовал.
- Что же ты рисовал? - спросил я его. - С эстампа или так что-нибудь?
- Так, - сказал он краснея. - Я недавно читал сочинения Озерова[50], и мне понравился "Эдип в Афинах", так я пробовал компоновать...
- Это хорошо. Ты принес с собой свою композицию? Покажи мне ее.
Он вынул из кармана небольшой сверток бумаги и, дрожащими руками развертывая его и подавая мне, проговорил:
- Не успел пером обрисовать.
Это было первое его сочинение, которое с таким трудом решился он показать мне. Мне понравилась его скромность, или, лучше сказать, робость: это верный признак таланта. Мне понравилось также и самое сочинение его по своей несложности: Эдип, Антигона и вдали Полиник. Только три фигуры. В первых опытах редко встречается подобный лаконизм. Первоначальные опыты всегда многосложны. Молодое воображение не сжимается, не сосредоточивается в одно многоговорящее слово, в одну ноту, в одну черту. Ему нужен простор, оно парит и в парении своем часто запутывается, падает и разбивается о несокрушимый лаконизм.
Я похвалил его за выбор сцены, посоветовал читать, кроме поэзии, историю, а больше всего и прилежнее срисовывать хорошие эстампы, как, например, с Рафаэля, Вольпато или с Пуссена, Одрана.
- И те, и другие есть у твоего хозяина, вот и рисуй в свободное время. А книги я тебе буду доставать. - И тут же снабдил его несколькими томами Гилиса ("История древней Греции")[51].
- У хозяина, - проговорил он, принимая книги, - кроме тех, что на стенах висят, у него полная портфель эстампов, но он мне не позволяет рисовать с них: боится, чтобы я не испортил. Да... - продолжал он, улыбаясь, - я сказал ему, что вы водили меня к Карлу Павловичу и показывали мои рисунки, и что... - тут он запнулся, - и что он... да, впрочем, я сам тому не верю.