В общежитии давно уже поджидали их.
После чаепития у Доротеи Васильевны, от которого у всех разгорелись уши и щеки, Люсенька, Валентина и Мурочка таинственно исчезли. За ними скрылся и «Комар», по случаю насморка и кашля сидевший дома. Комар отличался редким великодушием: сам не выступал актером, а только занимался режиссерской частью: придумывал костюмы, а иногда и самые пьесы, и усердно мазал жженой пробкой густые брови и злодейские усы.
Дольников и Дима все еще сидели у Доротеи Васильевны. Дима прилагал все усилия, чтобы показать ей, какой он стал воспитанный и любезный молодой человек, как вдруг у дверей кто-то постучался, и тоненький голос Гандзи пропищал:
— Представленье начинается!
— Пойдем смотреть, — сказала Доротея Васильевна, и все гурьбою отправились через темный коридор в столовую.
В столовой столы были отодвинуты в сторону; стулья для зрителей были расставлены в два ряда. От печки, боком, в виде щита, стояла черная доска; ножки её были завешены казенным одеялом, серым с красною каймой. За доской, как за ширмами или кулисами, скрывались артисты; слышен был их шепот и сдержанный смех.
Представление началось.
За черной доской прозвенел жиденький колокольчик, и на сцену выпорхнула артистка № 1 — приготовишка Леночка Петрова, — в красных фланелевых штанах и какой-то желтой куртке, в черных усах. Это был клоун труппы. Она стала выделывать разные штуки, кувыркалась на ковре, глотала шпагу (линейку), играла тремя мячиками за раз и, наконец, убежала за печку среди рукоплесканий.
Потом вышла какая-то необыкновенная дама в длинном розовом платье. Лицо и плечи её были закутаны белой кисеей. Она величественно поклонилась и стала вертеться, представляя танец серпантин. Под розовой юбкой мелькало и голубое, и черное, и красное, и желтое, да так быстро, точно вихрь. И эта дама вызвала взрыв аплодисментов.
— Кто такая? — шепнула Доротея Васильевна сидевшей рядом гимназистке.