— Пожалуйста, не заплачьте, — сказала Грачева. — Вы так жалостливы. Размазня!
— А я нахожу, лучше размазня, чем бессердечная.
Мурочка просто видеть не могла Грачевой, и все казалось ей противным в ней: и её круглые, тонкие брови, и румянец во всю щеку, и её смех.
Она еще теснее примкнула к своим и теперь уже не восставала, когда Валентина была слишком резка в своих насмешках.
— О, мне их нисколько не жаль! — говорила Валентина, когда Люсенька вступалась с укоризною. — Я веселю всех и себя, а им поделом. Что за гадость такая! Подсматривают, сплетничают, доносят… Мне Алексеева говорила, что Софронович вечно лезет к ней с доносами.
Какими способами они узнавали о том, что делается в общежитии, никто не мог понять; но оказывалось, что каждый поступок и каждое слово им известны.
В это время как раз случилось, что Машу, дочь Степаниды, прогнала белошвейка из-за того, что у девочки разболелись глаза. Степанида водила ее в больницу, и врач сказал, что она может ослепнуть, если будет еще работать в мастерской. Затужила Степанида: как быть с девчонкой? Маша плакала и этим еще более портила свои несчастные глаза. Гимназистки приняли живое участие в этой маленькой драме. Девочки собирались после обеда в большой столовой и толковали о том, как бы помочь Маше.
Начальница предложила Степаниде, не хочет ли Маша покамест исполнять должность судомойки. Но это могло быть только временным занятием, до приискания другого, настоящего. Маша не могла стать и кухаркой, потому что пар и жар от плиты тоже могли повредить её зрению. И Маша усердно мыла тарелки и чистила ножи и вилки и бегала в лавочку, как ветер, а Степанида вздыхала.
Однажды Валентина вернулась от матери в веселом возбуждении.
— Ну, кажется, уладила! — сказала она. — Теперь вопрос в том, согласится ли Степанида расстаться со своей дивчиной.