Тогда Михаил Иванович точно очнулся от своего горя.
«Негодный я человек, — сказал он, — я тут о себе плачу, а там люди гибнут». Взял и поехал туда. Приехал, увидел впалые щеки и трясущиеся ноги у людей, увидел, какой зеленый горький хлеб из лебеды и отрубей ели мужики, как они болели и умирали от такой еды, да и остался там. Неизвестно никому, что он там делал, куда ездил, как помогал. Только вернулся он уже на другой год, загорелый и постаревший. И рассказывал друзьям, смеясь: «Мне и дома моего довольно; какой я, в самом деле, помещик! Теперь пусть они хлопочут: их труды, их и земля»…
Когда узнал об этом Петр Иваныч, даже позеленел весь.
«Да ты с ума сошел! — кричал он на старшего брата. — Где это видано: ни с того ни с сего, тысячи десятин даром раздавать!» — «Да я у тебя ничего не прошу, Петя, — сказал Михаил Иваныч, — и вперед, даю слово, просить не буду». — «Совсем блаженный! — кричал Петр Иваныч. — Да ты подумал бы о моих детях: им бы хоть оставил после смерти, родным своим, а не пьяным мужикам!» Михаил Иваныч ничего не сказал брату. Он вскоре продал свой дом и стал жить в маленькой квартире, и по-прежнему собирались у него музыканты и художники.
Марья Васильевна помолчала. Молчала и Мурочка, пораженная этим рассказом. В первый раз в жизни ей довелось услышать, как человек пожертвовал всем почти состоянием для бедных, голодных людей. И этот человек был такой скромный и смиренный, и думать нельзя было, что он совершил такое великое дело!
Мурочка покачала головой.
— Так вот какой Михаил Иваныч! — проговорила она. — А я-то, а мы-то…
Яркая краска стыда залила её щеки. Она вспомнила, как Дима окрестил Михаила Иваныча прозвищами: «Акакий» и «жилец с тромбоном», и как она сама покатывалась со смеху.
Ей стало нестерпимо стыдно за себя.
А Марья Васильевна продолжала: