— А кто эти сорта знает? — думает иной колхозник. — В Воркуте они не растут…
Но меня на этом не срежешь! Мы даже о Пикассо с консулом поговорили. Глубоко эрудированный консул мне попался.
Оставался только инспектор. Личность таинственная и до сих пор не разгаданная, как сфинкс. Но повидать его мне не пришлось. На доске объявлений американской регистратуры появился список в 105 фамилий. Все это были свои люди, бывшие и сущие паганцы. В том числе и я сам.
Перед перечнем стояло краткое извещение о том, что все лица, побывавшие в госпитале Пагани на излечении от какой-либо болезни легких, в США безусловно не допускаются. Таково решение особой специальной комиссии.
— Вот так фунт! Не мытьем — так катаньем! — присвистнул я.
Позади кто-то крепко выругался по-русски, потом по-сербски и для полной ясности еще по-итальянски.
Кое-кто из еще сохранивших в некоторой чистоте детскую веру в логику и здравый смысл сунулся в Русский Комитет Владыки Анастасия. Там возглавляющий его молодой человек хлыщеватой наружности и солидаристической внутренности заверил их, что «будет сделано все возможное», а, кроме того, он приобретает на такой случай ферму в Пиринеях, куда он только что ездил…
Пиринейские песни мы слушали уже третий год, и они изрядно надоели всем, кроме их исполнителя.
Что-ж теперь? Оставалось лишь покрутить головой или еще раз выругаться на трех языках…
***