— Моя душа, — перебила Анфиса, — полюбит кого захочет. И уж так-то ли крепко полюбит.., что…
— Прекрасно! Но вы понимаете? В вас много романтики. То есть, как это… Вы в своих чувствах порхаете за облаками, ваша душа — песня, и какая-то этакая разбойничья песня, цыганская. А ведь надо жить, жить на земле и попросту.
— Попросту? Да как же это попросту, Шапошников, миленький мой? — и Анфиса ласково положила ему руку на плечо.
— А очень просто, — сказал он и, краснея, осторожно снял с плеча теплую ее руку.
— Не всегда надо сердцу доверять. А надо и умом. Вот, допустим, например, вы страстно полюбили юношу…
— Вот, допустим, я страстно полюбила юношу, Прохора Петровича, — Анфиса улыбнулась и положила обе руки ему на плечи.
— Прохора Петровича? — спросил он растерявшись.
— Да, сокола моего, Прохора Петровича. Шапошников, набычившись и смущенно подергивая носом, видел, как глаза ее наполнились слезами.
— Оставьте, Анфиса Петровна, и мечтать об этом, — дрогнул он голосом. — Погибнете.
— Шапошников, миленький Шапошников, хороший! Я люблю его, до смерточки люблю. Дайте вас поцелую в лысинку вашу. Сердце у вас большое, а не отогретое; один как сыч живешь. А годочки твои уходят, как дым едучий. Женился хоть бы… Да и взять-то тут некого в дыре такой. Эх, горемыка!