— Молись богу, варнак! — И безносый верзила, чтоб напугать офицера, вскинул на прицел ружье.
Офицерик Борзятников, мотнув локтями, пришпорил коня, весь пригнулся и, стреляя в воздух, заполошно сигнул вбок и — обратно, к своим. Собачка, хрипя от ярости, кидалась к морде его коня. Навстречу, трясясь всем брюхом, скакал Усачев. Просвистела пуля бродяги, ее след прочертился упавшими хвоями. Вдали — грубый громыхающий хохот и крики в четыре хайла: «Тю! Тю! Тю!..» И все смолкло.
— Трусы! Трусы! — издали, дерзко дразнила их странная Кэтти.
— Пардон… Не трусость, мадемуазель, а благоразумие, — соскочил с коня, заюлил глазами вспотевший Борзятников. — У бродяги ружье… Из ружья, даже из охотничьего, можно уложить пулей на полверсты. А револьвер.., что ж…
— Нет, нет, нет! — и Кэтти, растрепанная, жуткая, сорвалась с земли, как пружина.
— Вы оба не умеете… Ха! Вы только — в рабочих!.. В рабочих! Да и то чужими руками. — Она задыхалась. Глаза неспокойны. В глазах жестокий блеск.
— Пардон… — Глаза хмельных офицеров тоже озлобились. — Кто, мы не умеем?
— Да, вы… Впрочем… Ха-ха-ха!..
— Володя, швырни!
Усачев, закряхтев, высоко подбросил бутылку. Борзятников — «пах!» — и промазал.