Выявились соперники. Их было двое. Прийма видел их разгоряченные лица, огонь азарта в их глазах.
— Семьдесят пять. Кто больше? Продано, раз — объявил Черкесов.
— Восемьдесят! — задорно подал голос конопатый казачок.
— Восемьдесят пять! — небрежно кинул Прийма и подмигнул своему соседу.
— Девяносто! — жидким тенорком заявил Шарапов и переглянулся с Полякиным. Тот молчал, усердно тер мокрым платком лысину.
Прийма набавил пятерку и бросил на Шарапова презрительный взгляд. Толпа притихла. Сумма росла, новые оценки надстраивались одна над другой незримыми этажами. Задира-казак не отставал. Лицо его налилось кровью, глаза потемнели. Точно захирелый, заглушаемый более могучими соседями подсолнух, тянулся он из массы голов, старался перекричать всех. Было заметно, как он, натуживаясь, приподнимался на носках.
— Девяносто пять! — взвизгнул он, как бы изнемогая. Емелька, ухмыльнувшись, перекрыл. Сумма скакнула до сотни. Все крепче сжимая в кармане шаровар туго набитый кошелек, Прийма назвал новую цену.
— Вот кроют, — сказал Аниська отцу, поеживаясь, как от озноба.
— Сто пятнадцать! — прогудел Прийма. Тщедушный казачок отстал, скрылся в толпе.
Теперь у мержановца остался один соперник — Шарапов. Он бойко откидывал голову, словно командовал, выкрикивал цену. Аниська горел одним желанием, чтобы победа была на во стороне Приймы. И вдруг грянул молоток. Емелька под общий смех плюнул, спрятался за спину Полякина.