— Я сказал — никому не отдам дуба. Хоть полсотни карбованцев переплатил, а взял, — радостно сияя глазами, кричал на всю площадь Прийма.
После покупки сети очередь драться за дуб перешла к Егору. Чехонная сеть отняла у Егора изрядную сумму денег, сверток, спрятанный под кушаком, стал значительно легче. Аниська стоял рядом с отцом, называл сумму. Снова ввязался в торг назойливый казачок. Сиплый тенорок его Аниська старался перекричать своим звонким, молодым голосом. Но казачок не отставал, кричал по-кочетиному. Полякин, будто довольный тем, что противником оказался Егор, с особенным воодушевлением наращивал цену.
Кровь стучала в висках Егора, горло пересыхало от волнения. С каждой, вновь названной суммой дуб становился все желаннее. Егору казалось, что он уже изучил все его качества, знал их давно и что не было дуба лучше и красивее. Егору можно было набавлять до ста пяти: больше денег не было. Покупать же каюк после стольких раздумий и тревог касалось невозможным. Егор с надеждой оглядывался вокруг, как бы ища поддержки, но лица рыбаков были безучастными, и только Малахов подбадривал спокойной усмешкой.
— Девяносто пять! Кто больше? — огласил Черкесов.
— Девяносто шесть! — крикнул Аниська.
— Девяносто восемь! — прибавил Осип Васильевич и отошел в тень.
— Сто! — перекрыл Егор и затаил дыхание. Рука вахмистра спокойно лежала на молотке. Он будто не слышал названной Егором суммы. Егор и Аниська смотрели на Крюкова ненавидящими глазами, чувствовали, как рука, подстрелившая Панфила, убивает их надежды своей неподвижностью.
Прасол вышел из-под навеса, отчеканил:
— Сто один рубль пятьдесят копеек!
— Гад ты! — пробормотал Аниська, дрожащими пальцами впиваясь в Васькин локоть.