— Сто три! — с отчаянием кинул Егор.
— Сто три! Кто больше? — нараспев объявил Черкесов.
— Сто пять! — вежливо, с усмешечкой, откликнулся Полякин.
Егор опустил голову. Кончено: не видать дуба.
Полякин торжествовал. Опытный глаз его сразу подметил беспомощность своего противника. И куда совался этот Карнаухов? Что может устоять перед неразменным прасольским рублем? Только щедрость и милость его, богатейшего из всех прасолов, могут выручить бедного рыбалку. Пожалуй, он готов уступить этому гордецу Карнаухову. Ведь он бьется с ним его же, прасольскими, деньгами.
Осип Васильевич самодовольно ухмыльнулся, решив больше не повышать суммы, ждал. Толпа взволнованно гудела, никто не называл новой цены. Черкесов привстал, вынужден был повторить сумму.
— Чего же ты, Осип Васильевич? Иль отказываешься? — сказал Емелька.
— Уступаю тебе, — отмахнулся Полякин, — гони ты…
— Сто семь! — как бы нехотя оценил Шарапов.
Прасолы, отойдя в сторону, мирно, по-приятельски беседовали, а Егор боялся поднять голову: к глазам подступили слезы обиды и гнева. Аниська сжимал руку отца, тяжело дышал. Вдруг над самым ухом Егора кто-то пробормотал: