— Эх-ха! Вспомним флотскую службицу! — ревел Сидорка.
— Не останавливай!
— Нилочка, выплывай утицей! — плачуще выдохнул Полякин. — Эх, господи-и!
Мокрое, распаренное лицо прасола скривилось в жалостливой гримасе. Казалось, не пот, а слезы катились теперь по жирным щекам прасола. Дышал он, как недорезанный боров, но не сдавался. Казалось, туловище и голова его давно умерли, скованные столбняком, а жили только ноги, настойчиво и яростно месившие что-то незримое на полу.
Кто-то во-время остановил музыкантов. Тяжело дыша, толкая друг друга и пошатываясь, повалили гости к столам. Гармонисты вытирали рукавами потные отупелые лица.
— Дай-ка им, Дашенька, сидру. Живо! — распорядился прасол и набросился на Коротькова: — А ты чего, Козьма Петрович, не поддерживаешь компанию? Чи у вас в Рогожкиной только польку-бабочку танцуют?
— Осип Васильевич не умею, крест святой, не умею, — упрямился Коротьков, — нозеньки мои болеюсие, не приведи господи… Луцце и не поцинать.
— Вместо муженька я станцую. Дружечки, сыграйте нам «По улице мостовой», — попросила жена Коротькова.
Белокурая и дородная, с густым, как на перезревшем яблоке, румянцем, выплыла она из-за стола, помахивая батистовым платочком, креня полный стан, заскользила по зале, ведя звонким голосом яркий узор песни:
По улице мостовой-ой,